Молодой, но взрослый — кто же он такой, мой читатель?

Для меня это тот, кто уже точно знает, как оплачивать коммунальные услуги, но все еще стесняется попросить открыть вторую кассу в магазине. Тот, для кого «Экспекто патронум» не пустой звук, а от песни «Баобаб» из TikTok немного дергается глаз. Тот, кто уже выучил модные слова вроде «кринж/скуф» и еще не забыл, как выглядели «Новые русские бабки» из т/п «Аншлаг».

Аудитория жанра Young adult для меня — это те, кто когда-то казался нам очень взрослым, а потом с громким ребячьим смехом скатывался на пузе с горки. Те, кому немного за…но в душе все еще 18. Кто уже узнал, что такое настоящая взрослая жизнь, но все еще верит в чудо. Те, кто может и смело покоряет этот безумный мир, но по вечерам предпочитает знакомиться с новыми — в наших книгах.

Кроха-вездеход, управляемый автопилотом, негромко шелестел пластиковыми гусеницами, поглощая метр за метром мёртвого тёмного пространства. Свет фар вяз в густоте мрака, время от времени выхватывая из темноты то стены давно опустевших зданий, то брошенные машины и скутеры, то распростёртые на дорожном полотне человеческие скелеты в полуистлевших нарядах. Особенно жутко выглядели останки приверженцев синтетических вещей: на таких костяках одежда была практически целой. Меня и — я был в этом уверен — моих спутников охватило ощущение давящей жути.

Временами фары высвечивали граффити на стенах, этих берегах, на которые людские волны агонизирующего общества выбрасывали осколки фраз и понятий, плававших в бульоне коллективного сознания в часы перед подступающей гибелью. Я прочитал одну из надписей: она была на санскрите, и её содержание можно было примерно перевести так, что даже те, кто рассказывал о бессмертии, теперь мертвы, и от них остались только эти рассказы. И это в лучшем случае, отметил я про себя, ведь об авторе надписи никакой истории не осталось. Впрочем, может, при жизни он о бессмертии ничего не говорил.

Пал один из лучших авторов фэнтези в мировой литературе, а ведь большинство людей из нашего круга даже и не знало о его существовании. Я буду всегда сожалеть, что мне так и не довелось с ним встретиться. Как было бы замечательно посидеть в его компании и услышать его смех!

Как только Симби поняла и уверилась, что все достигло наивысшего напряжения, она измученно сказала Дого:
— Видно, я должна признаться тебе, что ты встретил меня на перекрестке и захватил в рабство из-за моего собственного желания познать бедность и бедствия, чтобы претерпеть от них лишения. Но теперь мое желание полностью иссякло по причине суровых кар, которым ты постоянно подвергаешь меня с тех пор, как захватил около часа назад.
Сегодня я уверилась, что юной девушке вроде меня нельзя стремиться к познанию бедности и бедствий. Потому что все, кто испытывает бедность и бедствия, любую минуту молятся об избавлении себя от них. Я признаю, что совершила ошибку.
Хотя моя состоятельная матушка и многие пожилые люди из нашей деревни строго предостерегали меня от попыток познать бедность и бедствия, я не слушала предостережений, мои уши отвергали их (предостережения) как «чепуху».
Умоляю тебя, о Дого, мой захватчик, сжалься надо мной и отпусти меня обратно к матушке, потому что она будет сокрушаться, и, возможно, даже до полной смерти, которая постигнет ее через несколько дней, если только она не увидит, что я вернулась домой.

Нельзя сказать, что мир «как-то устроен», потому что в своем тайном центре он есть не механическая кукушка, а живая и ничем не связанная воля непостижимой высшей силы. «Это может быть чем угодно, даже тем, чем не может быть», как пели в карбоне. Именно поэтому самые дальновидные и проницательные из нас говорили «я знаю, что ничего не знаю».
Другими словами, мы можем познавать мир и рассуждать о нем только до тех пределов, до каких этого хочет действующий через нас бог, не ограниченный ни в чем и никак.