Когда не успеваешь писать посты, на помощь приходят #капибары

ЗАЧЕМ ЧИТАТЬ НОВЫЕ КНИГИ

Когда мне попадается очередная новая книга, то я чувствую себя участником пикника на обочине. На обочине современного литпроцесса.

Думая об этом процессе, я вижу себя сидящим на берегу полноводной реки (мы сыны твои и Волга – наша матушка река). Эта река несёт мимо меня текст. В этом потоке текста можно различить фрегат «Предпоследний кадавр майора Лаврова» или бронепараход с наклонённой башней. А вот охотничье судно, на палубе которого поверх виселицы разместилась хитро глядящая на меня птица, а вот... нет, не получается разглядеть названия. Но я знаю, что вон то – юркие лодочки автофикшена, а вон тот флот с алыми парусами – парусники янг эдалта, и вереница ведомых мертвецами летучих голландцев – детективы (ведь какой детектив без убийства).

Чувствую себя чужим на этом празднике жизни. Хоть я и сам пишу автофикшен (да-да, #вояжёр, я про тебя), работаю над янг эдалтом («Дар мышиного оленя») и, надеюсь, скоро возьмусь за детектив про Российскую империю.

Но я почти ничего не читал из этих жанров. Автофикшена и вовсе ничего. А мой кругозор детективов – это «Коломбо» да «Преступление и наказание».

По правде говоря, я и вовсе не очень понимаю, зачем читать новые книги. Разве я уже прочитал все романы Жоржи Амаду? Разве я прочитал всего Филипа Дика? А если бы даже и прочитал, то ведь можно просто читать по второму кругу.

Так зачем читать новое?

Зачем писать новое?

Наверное, вся штука в дыхании времени. Помните того японца у Альфреда Бестера? Который угодил в далёкое будущее и готов был на всё, лишь бы вернуться обратно: в полуденную Хиросиму 6 августа 1945 года. Так и любой другой человек – завихрение дыхания своего времени. И никуда человеку от него деться, потому что из этого дыхания он и состоит.

Каждое время производит свой ответ на главный вопрос. Да и сам-то вопрос всё время разный. Вернее, вопрос всегда один и тот же, да только каждый раз создаётся из завитков дыхания времени совершенно по-разному.

И вот весь этот поток бегущих мимо книг – они часть этого производства, этого создания. Создания ответа, производства вопроса.

Смысл, конечно, не в том, чтобы создать и произвести, а в самих этих процессах, в самом по себе вечном движении. Потому что окончательно сформулированный вопрос или ответ никому не интересны: высказанное Дао есть ложь.

И я, конечно, такой же, как и все. Тоже причащаюсь этого движения и припадаю к нему губами, как будто к святыне.

Собираю ответ с вопросом в том, что я пишу. Какие-то узлы сборки давно известны. Какие-то я делаю сам. А какие-то узлы почему бы не взять те, что собраны другими из всполохов дыхания времени: того материала, из которого собран я сам.

Я наклоняюсь к реке, чтобы зачерпнуть оттуда текста. Какого? Так ли это важно? Метод нарезки, столь любимый Уильямом Барроузом, мне в помощь.

#пикник_на_обочине

ПОЧЕМЫ МЫ НЕ ИЗБИВАЕМ МЛАДЕНЦЕВ?

Люди, игнорирующие пророчества Филипа Дика, ответят: потому что мы не живём в Римской империи.

Я же скажу так: потому, что мы даже не задаёмся этим вопросом.

А вот Анна Старобинец задалась. Нет, она не отправилась в Вифлиеем. Она написала книгу. Ведь, как говорил всё тот же Филип Дик, хорошая отправная точка для фантастического романа не вопрос «а что, если?», но вопрос «о Боже, а что, если?»

Роман Анны «Магма ведьм» описывает общество, в котором принято убивать одного из близнецов сразу после рождения. И много чего принято, что вызывает у нас оторопь.

Почему так принято? Ну, просто так повелось, и вопросов на эту тему не возникает.

Помните, как говорил Дон Хуан? Мир, который мы считаем настоящим, является просто описанием мира. Описанием, которое вбивалось в нас с момента рождения. Любой, кто входит в контакт с ребенком, является учителем, который непрерывно описывает ему мир до тех пор, пока ребенок не начнет воспринимать мир так, как он описан.

Именно поэтому люди в «Магме ведьм» творят лютую дичь и прекрасно себя чувствуют: так устроен их мир и другого они не знают.

Казалось бы, а что нам за дело до каких-то людей, живущих по безумным правилам?

Ну, в ходе чтения можно, например, задуматься над своими установками, которые воспринимаются сами собой разумеющимися. И среди которых могло затесаться нечто сродни избиению младенцев.

Ведь честное следование своим убеждениям — это только начало. Самое интересно начинается, когда мы ставим их под сомнение и приходим к тому, о чём говорил дон Хуан.

— Люди вряд ли даже понимают, что мы можем отсечь от нашей жизни все, что угодно, в любое время, просто вот так. — Он щёлкнул пальцами.

Ну а если вам интересно узнать немного больше про роман Анны Старобинец «Магма ведьм», то можно послушать выпуск подкаста «Читай как писатель», в котором ваш покорный слуга обсудил этот текст с коллегами. Подробнее здесь.

#пикник_на_обочине

Воскресенье — прекрасный день для #капибары
(а какой день не?)

Бывает, что истину ищут, словно клад, закопанный заботливым курьером под деревьями, что стали бесчисленным множеством бумажных страниц. Рыть землю в лесопосадке, подсвечивая себе фонариком телефона, — дело азартное и увлекательное, спору нет.

Ну а что, если немного отвлечься, поднять голову к звёздному небу — и вместо поиска истины заняться её созданием?

ВОПРОСЫ СОЗНАНИЯ И ТЕСТИКУЛЫ ПОЗНАНИЯ

Велосипед – одно из самых недооценённых средств путешествия к прозрениям. Как-то раз я катил себе по Приморскому шоссе, пытаясь ощутить иллюзорность своего сознания.

Ну, знаете, вся эта шумиха вокруг пузыря, пойманного в невод нейросетей: «А есть ли у нейросетки сознание?»

Мне нравится, как на этот вопрос отвечают иллюзионисты. Мол, сознания нет у людей. Отрицание очевидных вещей – в этом что-то есть.

Так что я крутил педали, слушал новую пластинку Groundation и пытался словить ощущение, что я ничего не ощущаю. Что вот этот саксофонный проигрыш в наушниках, запах леса, лучи солнца сквозь листву – всё это иллюзия.

Пытался – и никак не мог.

Да, дерево как объект достраивается поверх первично видимых цветных пятен, собирается из них, но вот это первичное восприятие – никуда от него не деться.

И даже если у меня получится словить ощущение, что я ничего не воспринимаю, то по крайней мере это-то ощущение будет. Никак у меня не выйдет ощутить, что я ничего не ощущаю. Тупик.

Ну ладно, подумал я, сворачивая с шоссе в лес к морю, а могу ли я ощутить исчезновение сознания? Как в том эксперименте, где бедолаге вскрывают череп и вырезают мозг по кусочкам, заменяя эти кусочки на микросхемы, которые работают точно так же, как вырезанные кусочки. Когда у этого бедолаги исчезнет сознание?

Если сознание порождается мозгом, то, видимо, будет оно угасать постепенно. И окажись я на месте того бедолаги, как бы я понял, что сознание моё угасает? А никак. Ведь я буду сравнивать яркость нынешнего переживания с яркостью воспоминания о том, как я переживал что-то похожее ранее. Но воспоминание ведь тоже переживание. Стало быть, его яркость угаснет в той же степени, что и других переживаний. Никакой разницы я не замечу.

Получается, что сознание исчезает по щелчку пальца: вот у нас есть полностью компьютерный мозг с последним прилепившемся к нему живым нейроном, и у такого мозга сознание есть. А стоит этот нейрон отодрать – и сознание исчезнет.

Бредятина.

И не меньшая бредятина выходит, если считать, что сознание порождается функцией. Дескать, если что-то ведёт себя, как обладающее сознанием, то оно им и обладает. Но вот есть у меня этот пресловутый компьютерный мозг: он вроде бы выполняет нужные функции. А давайте навесим фильтр, который превращает все выходные сигналы в белый шум – функция исчезнет. Выходит, что наличие сознания у компьютерного мозга зависит от того, как его рассматривать: с фильтром белого шума или без.

Я выехал на край посёлка и направил велосипед к Приморскому шоссе. Слева были дома, а справа – лес. Смотрел я, конечно, по больше части направо.

Да откуда вообще берётся эта идея об объяснении сознания? Вот зелень листьев, вот ветер в лицо, вот запах леса, вот мои мысли об этом – всё это дано, это ровно то cogitatur, с которого всё начинается. Что же тут объяснять? Вот же оно.

Но если ввести какую-то штуку типа материи, которая в опыте не дана и дана быть не может (даны только ощущения), то тогда конечно да. Возникают сложности с тем, чтобы свести к субъективному опыту то, что не сводится к нему по построению своему.

Я вырулил на Приморское шоссе, но если бы это оказалась Дворцовая площадь, то я ничуть не удивился бы, если увидел сидящего там человека, приколотившего гвоздём к брусчатке свою мошонку.

Ведь штурм проблемы сознания именно в этом. В том, чтобы одной рукой взять свой лингам познания (который должен вообще-то пронзать тьму неведения), другой рукой вообразить штуку (материю, функцию – не суть), которую никто никогда не видел и не увидит. И приколотить этим гвоздём тестикулы познания к брусчатке. А потом сидеть, разглядывая гвоздь и думать: и как же теперь двигаться дальше?

Движение влево-вправо – биологический натурализм, вперёд-назад – функционализм. Прыжок вверх – панпсихизм. И лишь иллюзионисты, которые говорят: а вот эта неведомая штука, материя, только она и есть, а всё, что нам дано в опыте, того нет, – остаются сидеть на месте. Ну, по крайней мере иллюзионисты сохраняют свои тестикулы на месте. На том самом месте, где их приколотили к брусчатке.

#вояжёр

суббота #капибары

А какие способы вхождения в предвечный мрак предпочитаете вы?
#цитаты_и_мемы

В ЧËМ МОЯ ВЕРА

Пальцы замерли над клавиатурой ноутбука посредине очередного абзаца «Дара мышиного оленя». Я откинулся на спинку дивана.

Написание текста – религиозно-мистическое занятие. Акт творения мира. Да-да, я о том, что в начале было слово. О том, что слова создают мир. Элементарная мысль, ради которой не обязательно даже читать про дона Хуана. Достаточно вспомнить, как Шерлок Холмс прекрасно избегает вращения вокруг Солнца благодаря своему наплевательскому отношению к астрономии.

Потому неудивительно, что вопрос про веру настиг меня именно во время работы над романом.

Лев Толстой писал об этом («что выйдет из всей моей жизни?»), когда ему было уже за пятьдесят. Мне до этого возраста ещё далеко. Хотя... так ли уж далеко? Недаром Принц Бастер поёт: года пролетают так, что даже моргать не успеваешь.

Да кто только про это не поёт, подумал я и поглядел в окно. Как там было в советской регги-песне? «То ли темнота глаза таращит, то ли тишина скрывает крик. Где теперь тебя искать, пропащий? Оглянёшься - ты уже старик».

За окном был питерский июль и глаза таращила белая (по правде сказать: серая) ночь, но как бы то ни было, никогда не рано подумать о смерти и всём, что с ней связано.

Александра Орлова в «Непобедимом Солнце» Виктора Пелевина отправилась в дальние страны на поиски ответа, когда стукнул тридцатник. Не совсем понятно, ответа на какой именно вопрос, но какой-то из тех, что нашёптывает в левое ухо смерть. И пусть мне уже давно не тридцать, но ведь мужчины взрослеют сильно позже женщин. То, что женщина понимает в тридцать – до того мы едва доходим к сорока.

За окном громыхнуло: начался ливень. А я, словно это был сигнал, встал с дивана и принялся прохаживаться по комнате.

Так во что же я верю, спросил я себя.

И споткнулся уже на этом вопросе. Ведь «только неверующий верит, что верующий верит». Люди укрываются от дождя под зонтом не потому, что верят в покровительство зонта. Они знают, что зонт их защитит. Я открываю холодильник, ожидая найти оставленный там накануне копчёный сыр не потому, что верю: сила холодильника сохранила его в своём нутре. Я просто знаю, что сыр будет там.

Так и с историей, что я пишу: штука не в том, что я верю в это занятие. Я просто делаю это.

Как туземец племени тикопиа, про которого я читал недавно в книжке Маршалла Салинза. С этим туземцем время от времени случается такое, что он становится богом. Нет, не верит в то, что становится и не считается воплощённым богом – это всё из лексикона кого-то, кто полностью упустил суть происходящего. Туземец говорит просто и прямо: «Я, кто сидел там, и есть он. Я там – есть бог; он пришёл, чтобы сесть во мне».

Да, так и есть. Когда я набираю свой текст, то становлюсь... Но здесь лучше прерваться. Не называть, не давать имя. Не вешать ярлык, способный лишь указать на другие ярлыки, закружившись с ними в дурной бесконечности. И уж точно не способный выразить то, что объемлет меня до души моей. То, что распирает грудь кислородом. То, откуда мне нет никакой надобности выныривать. Хотя бы потому, что выныривать некому. Ведь я – есть то.

И верить мне тоже нет надобности. Просто потому, что происходящее и так полно, не нужно ничего сверху.

Кивнув, я вдохнул запах дождя из окна и отправился обратно к ноутбуку. Пора было быть.

#вояжёр

Поиск свободы — это единственная побуждающая сила, которую я знаю. Это свобода улететь внезапно в бесконечность, которая где-то там. Это свобода умереть, исчезнув навсегда. Это свобода пламени свечи, которая остается неугасимой в мире, озаряемом светом миллиардов великолепных звезд, остается неугасимой потому, что никогда не считает себя чем-то большим, чем есть на самом деле — всего лишь свечой.

учимся у #капибары преодолевать препятствия на пути

ФИЛОСОФИЯ НЕ ВЫНОСИТ ДИСКУССИЙ

Услышав фразу «давайте подискутируем», любой философ убегает со всех ног.

Об этом пишут в книге «Что такое философия?» Жиль Делёз и Феликс Гваттари.

Но как же так? Разве истина не рождается в споре?

Ну, можно покрутить этот вопрос на примере идеи Иммануила Канта о категорическом императиве. Вольный пересказ её будет примерно таким. Если человек не гадит себе в штаны просто потому, что не хочет ходить в грязных штанах, то это унылый эгоизм. А вот если он не делает этого без какой-либо шкурной причины, но потому, что такое поведение подходит на роль всеобщего закона, вот тогда это крутой поступок в соответствии с Долгом разумного существа.

Спорная идея? Не то слово. Кто только по ней не топтался. Однако категорический императив никуда не делся, как никуда не делось звёздное небо у нас над головой. И точно так же, как небо, эта кантовская идея красива. Потому ей до сих пор любуются и продолжат любоваться дальше. От кантовского императива можно даже к Богу Аристотеля проложить мостик – и, взойдя по нему, насладиться видом вокруг.

Идее не нужно быть правильной. Если она интересная, если от неё захватывает дух, то люди её подхватывают – и она живёт.

Совсем из другого вайба происходит дискуссия. Не показать красоту идеи, а «зачморить всех, кто думает иначе». Метод, которому мистер Гаррисон научил Ричарда Докинза.

О пределе, в который переходит этот метод, можно почитать в Библии. Ханаанцы не хотят верить в вашего Бога? Просто вырежьте их всех, не щадя и младенцев.

Что ж, немудрено понять людей, которые пускаются на утёк, едва заслышав приглашение к дискуссии.

#флэшмув

боевые #капибары!
Был комментарий к недвнему посту о том, что капибары могут быть хладнокровными убийцами – и вот вам доказательство 🙈