Для тех, кто хочет хорошо провести остаток выходных, вот рекомендация фильма: Operation Odessa. (С русским дубляжом)

Он рассказывает безумную, но реальную историю о том, как одна команда в начале 1990-х пыталась достать российскую подводную лодку для наркокартеля. Стоит посмотреть, если вам нравится геополитика с чувством юмора.

@CPBview

https://youtu.be/jGPax38eJPo

Отношения между США и Азербайджаном вышли на самый высокий уровень со времён 1990-х годов. То, что формируется сейчас, — это не просто краткосрочный политический момент, а долгосрочная рамка, которая, вероятно, будет определять сотрудничество на десятилетия вперёд — независимо от того, какая администрация придёт следующей в Вашингтоне.

Эта новость также прозвучала в символичный момент: Азербайджан был объявлен поставщиком газа для Германии и Австрии, что подчёркивает его растущую роль в обеспечении энергетической безопасности Европы и развитии её транспортно-логистической связанности. Это говорит о многом…

@CPBView

Послание президента Трампа о продаже оружия Азербайджану сразу же вернуло в повестку старую дискуссию: что это будет означать в контексте 907-й поправки. На протяжении десятилетий раздел 907 Закона США о поддержке свободы (Freedom Support Act) вводил ограничения на прямую помощь правительства США Азербайджану, что сделало этот вопрос одним из самых политически чувствительных досье в американо-азербайджанских отношениях.

В то же время продажа американского вооружения не обязательно требует полной отмены 907-й поправки, поскольку не вся оборонная кооперация оформляется как «помощь», а Вашингтон исторически опирался на механизмы исключений (waivers) и специальные правовые полномочия, чтобы сохранять работоспособность сотрудничества в сфере безопасности, когда это соответствовало более широким приоритетам, например после 9/11. Тем не менее нынешний момент может усилить политическое давление в пользу более постоянного решения: Азербайджан может всё настойчивее требовать ясности, а Белый дом — использовать оружейный трек как предлог, чтобы подтолкнуть Конгресс к отмене ограничений. Полная отмена сделала бы сотрудничество более предсказуемым.

Учитывая личную близость лидеров США и Азербайджана, можно смелее смотреть на перспективы и предположить, что эта сделка призвана символизировать полную отмену пресловутой 907-й поправки. А это уже имеет более широкие политические и геополитические последствия: такой шаг посылает всем ясный сигнал о том, что Азербайджан полностью и открыто (а не косвенно — через Израиль и Турцию) интегрируется в американские оборонные механизмы. Ни одна страна не продаёт оружие государству, если считает, что в будущем оно может быть использовано против неё.

@CPBView

Департамент Войны США (Пентагон) опубликовал свою Национальную оборонную стратегию (не следует путать с Национальной стратегией безопасности).

Одна из наиболее показательных формулировок в документе — это то, как в нём описывается Россия: как «устойчивая, но управляемая угроза (для восточных членов НАТО) (!)» ("a persistent but manageable threat (to NATO’s eastern members)"). Такая риторика отражает общую стратегическую рамку администрации Трампа: Россия воспринимается как дестабилизирующий и опасный фактор, но не как ключевой вызов, определяющий долгосрочную траекторию США. Иными словами, Москва рассматривается как проблему, которую нужно сдерживать и ограничивать, а не как равного конкурента, способного менять глобальный баланс. Россия воспринимается как второстепенная, незначительная сила. Глава МИД РФ Сергей Лавров может сколько угодно раз надевать футболку с надписью «СССР» на встречу на Аляске, подавая сигнал о том, что Россия вернулась в статус второй мировой державы, которая «договаривается о судьбе мира», но в Вашингтоне это так не воспринимают. Как минимум два документа это подтверждают: Национальная стратегия безопасности (National Security Strategy) и теперь — Национальная оборонная стратегия (National Defence Strategy).

Именно поэтому то, что мы наблюдаем в отношениях президентов Путина и Трампа, не стоит трактовать как «любовь Вашингтона к Москве». Напротив, США всё чаще рассматривают Россию как силу, способную создавать нестабильность, но не требующую такого же уровня стратегического внимания, как основные драйверы глобальной конкуренции. Как отмечается в отчёте, одна только экономика Германии превосходит российскую экономику.

Ещё одна важная деталь — словарь, которым оперирует документ: в тексте регулярно встречаются выражения вроде «европейское НАТО» ("European NATO") и «неамериканское НАТО» ("Non-US NATO"). Вашингтон всё больше воспринимает европейский театр не как автоматическую сферу собственной ответственности, а как пространство, где европейцы должны брать на себя большую часть нагрузки. Поэтому в документе говорится, что Россия угроза для восточных членов НАТО.

Ранее мы уже говорили о формировании внутри НАТО новых центров силы: а) США, b) ЕС + Канада, c) Турция. Теперь этот документ ещё раз подтверждает данное предположение.

@CPBView

Хороших всем выходных и отличного настроения!

Если хочется провести остаток дня легко и с улыбкой — рекомендую посмотреть старую армейскую комедию «Операция “Петтикот”» (или «Операция “Нижняя юбка”») — Operation Petticoat. Классика с тёплым юмором, которая отлично подходит для спокойного уикенда.

https://youtu.be/f8Kvg2FpQeo

@CPBView

Главный итог Давоса–2026: Европа и США не могут договориться, кто является главным врагом.

Всемирный экономический форум 2026 года в Давосе выявил углубляющийся стратегический разрыв между Европой и Соединёнными Штатами в вопросе определения ключевой глобальной угрозы. Вашингтон остаётся твёрдо сосредоточенным на Китае и призывает Европу выстроить единый геополитический и экономический фронт для сдерживания усиления Пекина. Для США Китай является центральным системным соперником — в технологическом, военном и экономическом измерениях — и трансатлантическое единство рассматривается как критически важное условие успеха этой стратегии.

Брюссель, однако, смотрит на глобальную безопасность через другую призму. Для Европейского союза Россия остаётся наиболее непосредственной и экзистенциальной угрозой — с учётом географической близости, войны против Украины, продолжающихся попыток дестабилизации и долгосрочного влияния на европейскую архитектуру безопасности. Эту оценку в полной мере не разделяет Вашингтон, который всё больше смещает приоритеты в сторону Индо-Тихоокеанского региона, а не Восточной Европы, что создаёт трения в трансатлантическом стратегическом планировании. Для Вашингтона Россия — «устойчивая, но управляемая угроза» для восточноевропейских членов НАТО. США не рассматривают Россию как значимую силу, способную нарушить глобальный порядок, и считают, что с ней возможно добиться переговорного решения.

Европейские правительства в Давосе ясно дали понять, что не готовы участвовать в широком противостоянии с Китаем до тех пор, пока команда президента Трампа не подтвердит приверженность созданию надёжного и долгосрочного союза с Европой и Украиной против России. Если читать между строк выступлений европейских лидеров в Давосе, именно такая последовательность действий воспринимается в Европе как безальтернативная.

Наиболее заметным выступлением стала речь премьер-министра Канады — самой «европейской» страны в Америке. Накануне выступления он посетил Китай и попытался выстроить предсказуемые отношения, что можно трактовать как шаг, сделанный без учёта позиции Вашингтона по китайскому направлению. Похожий визит в Китай совершил президент Франции в начале декабря 2025 года, а к концу января 2026 года такие визиты ожидаются со стороны премьер-министров Великобритании и Финляндии.

Предыдущие администрации в Вашингтоне хорошо понимали эту европейскую «красную линию» и в целом признавали, что устойчивое единство по Китаю также зависит от твёрдой вовлечённости США в обеспечение безопасности Европы.

Ситуацию дополнительно осложняет то, что и ЕС, и Канада дали понять: хотя Китай остаётся стратегическим конкурентом, это также актор, чьи позиции зачастую можно оценивать через устоявшиеся модели государственного поведения. Одновременно политические колебания в Вашингтоне — обусловленные внутренней динамикой и акцентом на подход «Америка прежде всего» — вызвали у некоторых союзников вопросы относительно предсказуемости и преемственности американской вовлечённости.

В этом контексте Давос–2026 подчеркнул не только различия в расстановке приоритетов по внешним вызовам, но и более широкую дискуссию о координации, доверии и долгосрочной устойчивости трансатлантического партнёрства.

@CPBView

Новые реальности для ЕС и партнеров

За последние 10 дней произошло по-настоящему переломное событие в отношениях ЕС–Меркосур и ЕС–Индия. На протяжении более чем 20 лет эти соглашения считались «экономически логичными, но политически невозможными». Однако всего за десять дней ЕС согласовал оба договора. Геополитика переписала расчёты рисков для всех сторон — особенно после возвращения президента Трампа в Белый дом в начале 2025 года и общего сдвига в сторону тарифов, промышленной политики и конкуренции между блоками.

На протяжении многих лет ЕС мог позволить себе «ценностно-ориентированную, перфекционистскую» торговую дипломатию, поскольку глобальная система была относительно стабильной: цепочки поставок были глубокими, гарантии безопасности со стороны США воспринимались как данность, а доступ к рынкам не рассматривался как стратегическое оружие. В таких условиях внутренние вето-игроки (фермеры, НПО, парламенты, протекционистские отрасли) могли бесконечно тормозить переговоры. В старом мире затягивание переговоров вознаграждалось, в новом — за него наказывают.

У каждого соглашения были свои структурные «красные линии», которые и не позволяли довести их до конца все эти годы. Страны Меркосур отказывались принимать европейские аграрные и экологические стандарты, называя это неоколониализмом. ЕС, в свою очередь, не мог позволить им войти на общий рынок с нерегулируемой и дешёвой продукцией. В случае с Индией решающими препятствиями стали тарифный протекционизм Дели и жёсткая приверженность регуляторному суверенитету.

Внешние шоки — (1) стратегическое соперничество между США и Китая, (2) война России против Украины, (3) «вооружение» (weaponisation) цепочек поставок и особенно (4) президентство Трампа — вынудили всех пойти на компромисс. Президент Трамп изменил «цену отсутствия сделки» для всех. Его тарифные угрозы и тарифная политика заставили ЕС и многих партнёров воспринимать торговые соглашения уже не столько как проекты процветания, сколько как стратегическую страховку. Приоритет сместился в сторону быстрого диверсифицирования рынков и цепочек поставок — поскольку доступ к рынку США и предсказуемые трансатлантические торговые условия перестали выглядеть гарантированными. Для Индии и Меркосур соглашение стало способом зафиксировать доступ к рынку ЕС и привлечь инвестиции в условиях более жёсткой глобальной торговой среды. Сотрудничество с Европой больше не является опцией — оно становится необходимостью. Индия и ключевые экономики Латинской Америки стремятся избежать зависимости от тарифных циклов какой-либо одной сверхдержавы. В результате переговоры «внезапно ускорились» после многих лет движения в замедленном режиме.

В контексте отношений ЕС — Южный Кавказ и ЕС — Центральная Азия «связанность» (connectivity) теперь является геополитической валютой, а не технократической темой.

ЕС прямо выстраивает проекты связанности и экономического партнёрства с Центральной Азией и Южным Кавказом как часть повестки устойчивости и диверсификации (транспорт, энергетика, цифровая сфера, критически важные сырьевые материалы). Региональные государства, способные предложить безопасные маршруты, предсказуемое управление и инвестиционно привлекательные проекты, получают дополнительные рычаги влияния — особенно в условиях, когда тарифная политика великих держав повышает ценность альтернативных коридоров.

Ожидается, что ЕС продолжит говорить языком «ценностей», но всё чаще — в логике «стратегического прагматизма».

В результате Южный Кавказ и Центральная Азия могут получить новое окно возможностей для позиционирования себя как надёжных партнёров в европейской стратегии де-рискинга и диверсификации. Если добавить к этому фактор безопасности, картина становится ещё более интересной — особенно для Турции и Азербайджана.

@CPBView

Всем хорошего начала первой недели февраля!
Пусть дни будут лёгкими, а планы - осуществимыми.

https://youtu.be/Gl9GtO_vQxw

@CPBView

Послесловие к Премии шейха Заеда за человеческое братство для лидеров Азербайджана и Армении

Прочный мир никогда не является результатом усилий только одного актора. Если международное признание должно отражать подлинную архитектуру мира на Южном Кавказе, то лидеры Азербайджана и Армении также входят в число тех, кто заслуживает Нобелевскую премию мира — либо вместе с президентом Трампом, либо в следующем году. Основная тяжесть трансформации была понесена в Баку и Ереване.

Наряду с очень многими другими достижениями, на пике военного преимущества Президент Азербайджана проявил стратегическую сдержанность и остановил войну, открыв путь к политическому урегулированию вместо бесконечного цикла эскалации. Это решение превратило военный успех в основу долгосрочной стабилизации, восстановления и региональной взаимосвязанности. Подобные моменты — когда сила сознательно ограничивается во имя мира — редки в истории и часто оказываются решающими.

В Армении Премьер-министр осуществил глубокие внутренние преобразования, проведя страну через болезненные, но необходимые политические и психологические изменения. Этот процесс до сих пор продолжается. Подготовить общество к миру после десятилетий конфликта требует политического мужества. Переосмысление национальных приоритетов — от конфронтации к сосуществованию — само по себе является историческим вкладом в мир.

Дух примирения также нашёл отражение в послании премии шейха Заеда, символизируя мудрость, сдержанность и убеждённость в том, что прочный мир строится не только на соглашениях, но и на видении и моральном лидерстве. Это послание стало частью более широкого импульса к стабилизации и взаимному признанию.

То, чему мы сегодня являемся свидетелями, — это не конец процесса, а его начало. Признание — совместное или последовательное — стало бы не просто наградой отдельным лидерам, а признанием исторического поворотного момента, когда бывшие противники взяли на себя основную ответственность за переход своего региона от войны к миру. Следующим шагом могла бы стать Нобелевская премия мира.

@CPBView

Эпоха взаимной уязвимости: технологическая несамодостаточность как новый баланс сил

Вопреки популярным алармистским прогнозам, вероятность мировой войны в наши дни остаётся низкой. Главная причина - глобальная технологическая взаимозависимость. Ни одно государство сегодня не обладает полной технологической суверенностью, а современная война мирового уровня невозможна без автономной, замкнутой технологической базы. Современный мир устроен иначе, чем это было до Второй мировой войны, во многом благодаря отцам-основателям системы международного управления и коллективной безопасности.

Российско-украинская война показала это особенно наглядно. Россия оказалась зависима от коммерческой инфраструктуры глобального рынка - в частности, от спутниковой системы связи Starlink, созданной американской частной компанией. Это означает, что даже страны, относящиеся к категории «крупная военная сила», не способны вести современную высокотехнологичную войну, полностью опираясь только на собственные ресурсы.

Европа, несмотря на свою экономическую мощь, также не обладает полной технологической автономией. ЕС уже много лет пытается снизить зависимость от американских цифровых платформ, облачных технологий, оборонных решений и программного обеспечения, однако этот процесс идёт медленно. Европейская безопасность, киберпространство и значительная часть инновационной экономики остаются тесно связаны с американской технологической экосистемой. В то же время Франция уже объявила о намерении отказаться от Microsoft Teams и Zoom в пользу «суверенной платформы» из-за соображений безопасности, а французские и европейские следователи провели обыски в парижских офисах компании X Илона Маска пара дней назад.

США, в свою очередь, также не являются полностью автономными. Американская технологическая и оборонная мощь опирается на сложные глобальные цепочки поставок. Критически важные полупроводники производятся преимущественно в Восточной Азии — прежде всего на Тайване и в Южной Корее. Кроме того, значительная часть редкоземельных минералов и сырья, необходимых для высоких технологий, добывается и перерабатывается в Китае.

Китай, несмотря на огромный технологический рывок, также ещё не достиг полной самостоятельности. Во многих областях Пекин продолжает адаптировать, копировать и совершенствовать западные технологические решения. Китай активно приглашает европейских и американских инженеров, дизайнеров и специалистов для совместной работы, что само по себе является признанием сохраняющейся инновационной зависимости.

Таким образом, ни одна из великих держав пока (!) не способна вести изолированную технологическую войну против всех остальных. Полномасштабная мировая война потребовала бы разрыва глобальных технологических цепочек, но такой разрыв обрушил бы собственные экономики и военные возможности всех участников. Взаимозависимость стала фактором сдерживания, сравнимым по значимости с ядерным оружием.

Именно это и было одной из стратегических идей архитекторов послевоенного мирового порядка. Создатели системы ООН, Бреттон-Вудских институтов и либеральной экономической модели стремились связать государства сетью экономических, технологических и институциональных взаимозависимостей, чтобы война стала слишком дорогой и структурно невыгодной. В значительной степени эта стратегия оказалась успешной: конкуренция сохраняется, локальные конфликты происходят, но глобальная война остаётся маловероятной, пока мир остаётся взаимосвязанным. Сегодня идёт постепенный демонтаж этой системы, однако фундамент, заложенный создателями системы мирового управления и коллективной безопасности, пока остаётся прочным.

@CPBView

Вчера у меня была возможность дать интервью телеканалу АРБ24 с предварительными комментариями о визите вице-президента США в Армению. Ждём сегодняшнего визита в Азербайджан.

https://www.youtube.com/watch?v=S8ERv7EhO3M

@CPBView

Буду ожидать Вас сегодня в 21:00 в «Ududaka».

Цель встречи — обсудить все вопросы, которые нам не удалось рассмотреть в течение последних двух недель, и подвести промежуточные итоги.

Можно заранее подготовить вопросы — постараемся их тоже рассмотреть.

С уважением,
Ахмед Алили

Что произошло между Ираном и Азербайджаном?

Баку позиционирует себя как дееспособного регионального актора, способного защищать как свой суверенитет, так и геостратегические проекты на своей территории. В этом контексте недавний иранский удар по Нахчывану можно рассматривать не просто как изолированный военный инцидент, а как серьёзный сигнал, направленный на один из чувствительных узлов Среднего коридора —Зангезур / TRIPP и логистическую инфраструктуру Нахчывана. Удар, по всей видимости, был попыткой проверить способность и политическую волю Азербайджана защищать свою территорию и инфраструктуру, лежащую в основе его стратегического значения.

Реакция Азербайджана последовала по модели, уже наблюдавшейся в предыдущих кризисах. Подобная динамика было и после нападения на посольство Азербайджана в Тегеране в январе 2023 года, а также после инцидента, когда российские системы ПВО сбили азербайджанский гражданский самолёт в небе над Чечнёй. В обоих случаях Баку занял жёсткую и бескомпромиссную дипломатическую позицию.

Поскольку Азербайджан является относительно небольшой страной, его стратегия заключается в применении максимального политического давления, чтобы продемонстрировать готовность противостоять даже более крупным соседям — таким как Россия и Иран — в случае нарушения его суверенитета или интересов безопасности. Основной сигнал Баку состоит в том, что, несмотря на разницу в масштабах, Азербайджан способен создать значительные политические и дипломатические издержки и поэтому ожидает ответственности и официальных извинений.

Этот подход был и после нападения на посольство в Тегеране в 2023 году, когда Азербайджан отказался восстанавливать полноценную дипломатическую деятельность до выполнение своих требований от иранской стороны. Аналогично, после инцидента с российскими системами ПВО заявление президента Владимира Путина многие в Баку восприняли лишь как частичное «полуизвинение», которое не удовлетворило Азербайджан полностью.

В случае недавнего удара по Нахчывану Баку применил ту же формулу: очень жёсткое публичное заявление в сочетании с решительной дипломатической позицией. Иранское руководство отреагировало достаточно быстро. Президент Масуд Пезешкиан выступил с заявлением, извинившись перед «всеми соседними странами». Однако по времени было очевидно, что это произошло только после резкой реакции Азербайджана. Многие наблюдатели в Баку интерпретировали это заявление как фактически адресованное Азербайджану, хотя оно и было сформулировано в более широких терминах.

Контекст усиливает такую интерпретацию. С начала региональной эскалации иранские удары затронули несколько арабских стран, однако Тегеран не приносил подобных общих извинений до тех пор, пока президент Ильхам Алиев публично не осудил атаку на Нахчыван. Извинение перед «всеми соседями» оставалось расплывчатой формулировкой — фактически ещё одним «полуизвинением».

То, что президент Пезешкиан на следующий день лично позвонил Президенту Алиеву, показывает, что Тегеран понял серьёзность восприятия инцидента в Азербайджане и политическое давление, возникшее после реакции Баку.

В стратегическом плане эпизод можно рассматривать как попытку Ирана проверить решимость Азербайджана, нанеся удар по логистической инфраструктуре Нахчывана — региона, связанного с будущим коридором Зангезур / TRIPP и архитектурой Среднего коридора. Сильная реакция Азербайджана была направлена не только на ответ на инцидент, но и на демонстрацию того, что подобное давление не останется без ответа.

В то же время реакцию Баку можно рассматривать как контролируемую деэскалацию без отказа от принципиальной позиции. У Азербайджана нет стратегического интереса в дестабилизации Ирана, поскольку нестабильность в таком крупном соседнем государстве несла бы серьёзные риски — от потоков беженцев до экономических и безопасностных последствий.

Однако деэскалация не означает, что инцидент забыт. Удар по Нахчывану представляет собой серьёзный и беспрецедентный случай, поскольку это первый раз, когда действия Ирана напрямую затронули территорию Азербайджана.

@CPBView

Текущую стратегическую линию США на Ближнем Востоке всё чаще можно интерпретировать как попытку восстановить региональный баланс, который был существенно нарушен после свержения режима Саддама Хусейна в Ираке в 2003 году. В аналитическом и медийном дискурсе нынешняя эскалация уже некоторыми наблюдателями описывается как «Третья война в Персидском заливе» (Gulf War III), что косвенно связывает её с предыдущими этапами военного присутствия США в регионе — войной в Персидском заливе 1991 года и войной в Ираке 2003 года. В таком контексте нынешнее противостояние выглядит не как изолированный эпизод, а как часть более длительного стратегического цикла, разворачивающегося с начала 1990-х годов.

Свержение Саддама Хусейна устранило одного из ключевых противников Соединённых Штатов, но одновременно ликвидировало один из главных геополитических противовесов Ирану. Ослабление иракского государства и перестройка его политической системы таким образом, что усилились шиитские политические силы, предоставили Тегерану беспрецедентную возможность для расширения своего регионального влияния. Со временем Иран консолидировал сеть политических, военных и прокси-связей в Ираке, Сирии и других частях Ближнего Востока, постепенно формируя то, что аналитики нередко называют «коридором влияния», протянувшимся от Тегерана до Средиземного моря.

Этот сдвиг не остался незамеченным арабскими монархиями Персидского залива. Для многих богатых арабских государств возможность того, что падение режима Саддама Хусейна в конечном итоге усилит Иран, на протяжении долгого времени вызывала серьёзные опасения. Расширение иранского влияния в Ираке, Сирии, Ливане и Йемене усилило опасения, что региональный баланс постепенно смещается в пользу Тегерана. В результате антииранские соображения безопасности стали одним из ключевых факторов, подтолкнувших ряд арабских государств к постепенному стратегическому сближению с Израилем.

Эта динамика в конечном итоге способствовала появлению Авраамовых соглашений (Abraham Accords), которые формализовали дипломатические отношения между Израилем и рядом арабских стран. Хотя публично эти соглашения представлялись как шаги к региональному сотрудничеству и экономической интеграции, они также отражали более глубокое геополитическое сближение, обусловленное общими опасениями относительно растущего военного и политического влияния Ирана на Ближнем Востоке.

В рамках этой более широкой среды баланса сил возникновение «Исламского государства» (ИГИЛ) также можно рассматривать как часть сложного стратегического ландшафта, сформировавшегося после распада режима Саддама Хусейна. Хотя ИГИЛ было экстремистским движением со своей собственной идеологической повесткой, многие из его военных стратегов были бывшими офицерами иракской армии и силовых структур, распущенных после 2003 года. На практике появление ИГИЛ временно нарушило процесс консолидации иранского влияния в Ираке и Сирии, вынудив Тегеран и его союзников направить значительные ресурсы на борьбу с этой группировкой. Такая передышка в тот момент была крайне необходима арабским странам региона, особенно на фоне заметно более сдержанной политики администрации Обамы на Ближнем Востоке по сравнению с активной линией администрации Буша.

Мы можем предположит, что цель Вашингтона заключается не столько в классической смене режима в Иране, сколько в снижении военных возможностей Тегерана и его способности проецировать силу в регионе через ракетные программы, сеть союзных вооружённых группировок и передовые инфраструктуры присутствия.

Если рассматривать ситуацию под этим углом, нынешний этап противостояния - всё чаще обозначаемый как «Третья война в Персидском заливе» - представляет собой продолжение стратегических процессов, начавшихся с войны в Персидском заливе 1991 года. По сути, Соединённые Штаты пытаются скорректировать непреднамеренные геополитические последствия тех интервенций, ограничив способность Ирана доминировать в региональном порядке, сформировавшемся после падения режима Саддама. А это восстановить более равномерное распределение сил на Ближнем Востоке.

@CPBView

Формула устойчивости Азербайджана на фоне войны на Ближнем Востоке - Ахмед Алили

Интервью Авторского YouTube-канала «Современный разговор с Расимом Бабаевым» с директором Кавказского центра политического анализа, автором Телеграм-канала "Взгляд из Центрального Парка" Ахмедом Алили

После прекращения огня: кто выиграл войну с Ираном?

Война не закончена. Она вошла в паузу, но не достигла финальной точки. Eё продолжение остаётся весьма вероятным, поскольку прекращение огня отражает не разрешение конфликта, а лишь временную стабилизацию неурегулированного противостояния. Геополитические амбиции Ирана на Ближнем Востоке после падения Саддама Хусейна остаётся неудовлетворительным фактором практически для всех акторов региона.

Все стороны, включая арабские страны, заявляют об успехе; каждая представляет исход как подтверждение собственной стратегии. Однако аналитическая реальность гораздо сложнее. Это многослойный, асимметричный результат, в котором военное, политическое и стратегическое измерения расходятся и во многом противоречат друг другу.

На военном уровне Соединённые Штаты продемонстрировали подавляющее технологическое и оперативное превосходство. Высокоточные удары, доминирование в разведке и способность к быстрой глобальной проекции силы позволили нанести серьёзный ущерб иранской военной инфраструктуре и ликвидировать ключевые цели в крайне сжатые сроки. Однако именно здесь возникает главный парадокс. Иран не позволил превратить это военное преимущество в решающий политический результат. Несмотря на масштаб и интенсивность ударов, консервативные государственные институты Ирана не рухнули (при этом США не ставили целью полное разрушение государства, в отличие от Израиля). Системы управления, хотя и повреждённые и лишённые чёткой вертикали командования, продолжили функционировать. В данном случае военное превосходство не привело автоматически к политической победе.

Таким образом, достижение Ирана заключается не в классической победе, а в отрицании. Он не позволил США добиться решающего результата, отказался от капитуляции или навязанных извне условий и добился прекращения огня до стратегического поражения. С точки зрения Тегерана, само выживание становится формой успеха, даже если оно сопровождается значительными потерями военного потенциала на суше, на море и в воздухе — потерями, восстановление которых может занять десятилетие. Более того, Иран продемонстрировал способность создавать издержки эскалации, сохранять переговорную субъектность и выдерживать психологическое давление. Временное нарушение функционирования Ормузского пролива и избирательное влияние на морские потоки показали, что даже при военной слабости Иран способен воздействовать на глобальные системы. Его способность выдерживать интенсивные удары, сохраняя внешнюю управляемость и продвигая нарратив сопротивления, лишь укрепила эту позицию. В стратегическом смысле Соединённые Штаты продемонстрировали силу, тогда как Иран — устойчивость.

Однако главный урок войны выходит за рамки непосредственных участников. Он связан с тем, что конфликт показал о трансформации самой природы войны. Эта война наглядно продемонстрировала ускоряющийся процесс «демократизации вооружений», при котором государства среднего уровня или даже относительно слабые акторы способны навязывать непропорциональные издержки более сильным противникам. Возможность нарушать глобальные системы, бросать вызов высокотехнологичным армиям и создавать значительные экономические последствия больше не является прерогативой великих держав. Государство среднего уровня теперь способно нанести супердержаве существенный военный и экономический ущерб.

Ормузский пролив стал наиболее яркой иллюстрацией этого сдвига. Будучи одной из ключевых артерий мировой энергетики, он оказался уязвим не только для традиционного военно-морского контроля, но и для дешёвых, децентрализованных и асимметричных средств.

(Продолжение следует ниже)

(Начало текста выше)

Конфликт показал, что для нарушения глобальной торговли больше не требуются крупные флоты или полный контроль над территорией. На практике даже ограниченное число решительно настроенных акторов, обладающих относительно простыми средствами, способно вызвать системные сбои. Вывод здесь принципиален. В современной войне контроль больше не является необходимым условием — достаточно нарушения. Это значительно снижает порог эффективного стратегического воздействия и расширяет круг акторов, способных влиять на глобальные процессы.

Иран смог нарушить функционирование Ормузского пролива не потому, что он является мощным актором в классическом понимании, а потому что стоимость такого нарушения оказалась сравнительно низкой. «Демократизация вооружений» в сочетании с высокой чувствительностью глобальных цепочек поставок к военной эскалации сделала реализацию этой стратегии относительно простой. Аналогичная динамика наблюдалась годом ранее с хуситами в районе Баб-эль-Мандеба. Для внесения дестабилизации в глобальные цепочки поставок больше не требуются полноценные государственные ресурсы — достаточно возможностей даже негосударственных или квазигосударственных акторов, подобных хуситам.

Во внутренней политике Трамп может опираться на сильный военный результат, однако он не может заявить о решающей стратегической победе. Перед ним стоит задача объяснить своей внутренней аудитории, почему подавляющее военное превосходство не привело к однозначному исходу и почему война завершилась временным и хрупким прекращением огня. Отсутствие убедительного объяснения может усилить восприятие США как державы с мощным военным и стратегическим потенциалом, но более слабым политическим руководством — сценарий, который Трамп не может себе позволить. Одновременно ему необходимо выстраивать переговоры как с внутренними политическими оппонентами, так и с традиционными союзниками в Европе и на Ближнем Востоке. В итоге у президента Трампа есть военный успех, но политический результат требует объяснения.

Иран, в свою очередь, дома сталкивается с ещё более серьёзной проблемой. Во внешней политике его отношения с соседями ухудшились, поскольку регион понёс значительные потери из-за Ирана. Внутри страны сохраняются структурные проблемы, существовавшие до войны. Экономические трудности не исчезли, социальное напряжение сохраняется, а экологический и инфраструктурный ущерб лишь усиливает давление. Выживание позволило режиму заявить об устойчивости, но не решило фундаментальных слабостей государства. Иран избежал поражения, но для того чтобы понять, что на самом деле осталось от Ирана, необходимо дождаться, пока рассеется «туман войны».

На фоне этой неопределённости один актор получает сравнительно более очевидное стратегическое преимущество — Израиль. Военные возможности Ирана и его прокси-сетей были существенно ослаблены, а восстановление займёт длительное время и потребует значительных ресурсов. Восприятие силы Ирана в регионе снизилось. Израиль выигрывает от структурного ослабления своего главного противника. В стратегическом смысле сама задержка восстановления Ирана уже является значимым преимуществом.

Эта война не укладывается в традиционные категории победы и поражения. США достигли военного доминирования, но не смогли обеспечить политическое разрешение конфликта. Иран выдержал удар, но остаётся структурно уязвимым. Израиль становится главным долгосрочным бенефициаром за счёт ослабления Ирана. На более глубоком уровне конфликт подтверждает трансформацию международной безопасности: даже подавляющее превосходство не гарантирует контроля, тогда как государства среднего уровня способны создавать глобальные последствия через механизм нарушения.

При этом Вашингтон сумел избежать втягивания в затяжную войну, сохранив возможность выйти из конфликта до того, как он стал стратегически обременительным — стратегическая дисциплина, которой России заметно не хватает в Украине.
@CPBView

Южный Кавказ как новая стратегическая артерия: визит Президента Алиева в Тбилиси и формирование «второго Ормуза»

Визит Президента Ильхама Алиева в Тбилиси следует рассматривать не как рядовое дипломатическое событие, а как часть глубокой трансформации Южного Кавказа. Регион всё больше превращается в ключевой геополитический и геоэкономический коридор, напоминающий «второй Ормузский пролив» для энергетических и транзитных потоков Евразии.

На протяжении десятилетий азербайджано-грузинское сотрудничество в энергетике и транзите создавало основу региональной связности. Однако сегодня на первый план выходит сочетание геополитических кризисов и новых возможностей.

Нестабильность вокруг региона — от напряжённости с Ираном до глобальных рисков — парадоксально усилила его значение. По мере того как традиционные маршруты становятся менее надёжными, альтернативные коридоры превращаются из опции в необходимость. Именно этот сдвиг отражает визит Алиева: Баку и Тбилиси демонстрируют совпадение подходов и готовность к более глубокой координации.

Аналогия с Ормузом не случайна. Если ранее этот пролив был главным узким местом мировой энергетики, то сегодня его надёжность вызывает всё больше вопросов. На этом фоне Южный Кавказ становится альтернативной стратегической артерией, соединяющей Центральную Азию с Европой через Азербайджан и Грузию — будь то казахстанская нефть, туркменский газ или другие ресурсы региона.

В случае усиления нестабильности в Ормузе значение Южного Кавказа может резко возрасти: альтернативный маршрут способен превратиться в основной.

Ключевое преимущество региона — не только география, но и безопасность. Последние инциденты, включая атаки дронов, показали уязвимость окружающей среды, но одновременно подтвердили способность Азербайджана защищать инфраструктуру и обеспечивать стабильность. Это принципиально важно: энергетические коридоры ценны лишь настолько, насколько они защищены.

Азербайджан демонстрирует, что способен выступать не только транзитной территорией, но и поставщиком безопасности, что значительно повышает доверие к региону.

Параллельно формируется новая региональная архитектура. Азербайджан, Грузия и потенциально Армения постепенно движутся к более скоординированной модели взаимодействия, что важно как для США, так и для ЕС. Согласованный Южный Кавказ упрощает внешнее взаимодействие и усиливает его роль как моста между Европой и Азией.

Интерес Европы напрямую связан с энергетической безопасностью. В условиях неопределённости традиционных поставок регион становится незаменимым. Задержки в развитии и защите этих маршрутов больше недопустимы.

Очевидна срочность: откладывать развитие и обеспечение безопасности энергетических коридоров через Азербайджан и Грузию больше невозможно.

Парадокс заключается в том, что нестабильность вокруг Южного Кавказа ускоряет его возвышение. Угрозы создают риски, но одновременно повышают ценность безопасных и координированных коридоров.

Южный Кавказ уже не периферия, а формирующаяся центральная артерия евразийской связности. При сохранении текущих тенденций — особенно на фоне возможных перебоев в Ормузском проливе — его значение будет только расти.

@CPBView

Время от времени YouTube-каналы с небольшой аудиторией могут приятно удивить качественным контентом. Вот один такой документальный фильм для просмотра на выходных, который прослеживает истоки современной культуры реверс-инжиниринга, уходящие в Советский Союз и хаотичный технологический ландшафт 1990-х годов на постсоветском пространстве. Он показывает, как ограниченный доступ к оригинальному оборудованию и программному обеспечению подталкивал инженеров, энтузиастов и неформальные сообщества копировать, адаптировать и разбирать западные технологии.

Особенно интересно рассказано про эпоху «пиратских CD» — оказывается, то, что тогда воспринималось как пиратство, стало экосистемой обучения: целое поколение программистов и инженеров развивало свои навыки, разбирая, модифицируя и заново собирая код.

Очень хороший документальный фильм для просмотра на выходных.

@CPBView

Пока работа над новым текстом продолжается, расслабляющая подборка видео о путешествиях на выходные точно не помешает.

И чтобы лучше узнать Кавказ (и немного Австралию):

https://youtu.be/_zYMz5ScAa4
https://youtu.be/2g6XMP0rANQ
https://youtu.be/2LERVxeuMfs
https://youtu.be/8-b_WRQo1TI
https://youtu.be/4jW2WpzGOX4
https://youtu.be/TznR3l9DDcY

@CPBview