03.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение)
I. Архаика: смерть как вхождение в порядок жизни.
Первыми умирать научились дети племени.
Инициации — тот самый язык, на котором человечество тысячелетиями говорило с бессознательным. От Африки до Амазонии, от Арктики до Океании — юноши и девушки, изолированные от матерей, подвергались обрядам, которые символически убивали их детскую форму и позволяли обрести новое имя, статус, тело. Эти ритуалы не были игрой — они были болью, страхом, кровью, ночной тьмой и возвращением на рассвете.
Шаман, прежде чем стать целителем, должен умереть. Часто — буквально: впасть в кому, утратить память, пережить «разбор тела» духами. Это смерть не метафорическая — это деконструкция телесного и психического, в которой исчезает прежний носитель, чтобы собрать себя заново. И этот собранный субъект уже не принадлежит себе — он часть мира и медиатор между мирами.
II. Религия и философия: смерть как путь к истине.
«Философствовать — значит учиться умирать», — писал Платон, и этим обнажал древнюю параллель между мышлением и инициацией. Истинное мышление требует разрушения привычных форм, схем, наивных представлений. Потому что истина не просто встраивается в готовую структуру — она требует её частичного разрушения.
В христианской традиции монахи умирают для мира, удаляются в пустыню, чтобы растворить эго. Мистики суфизма — проходят через растворение, через небытие «я» в опыте единства с Абсолютом. В буддизме медитируют на трупы, вспоминают смерть каждый день, как бы очищая оптику восприятия до прозрачности.
Эта смерть — не наказание, а разрешение. Разрешение стать живым.
III. Психотерапия: смерть как акт психического становления.
Терапия — это не всегда встреча с приятным. Иногда — это погружение в смерть, откуда человек возвращается другим. Современные практики продолжают древние традиции, но делают это в иных формах.
Экзистенциальная терапия (Ялом, Франкл) возвращает клиента к взгляду в бездну. Не просто, чтобы испугать, а чтобы пробудить. Умирание тут — это обретение подлинности.
Глубинная терапия (Фрейд, Юнг) сталкивает субъекта с архетипом смерти, с Танатосом, с тенью, которую он должен интегрировать, иначе она его поглотит.
Трансперсональные подходы (Гроф) через дыхание, кризис, катарсис доводят до символического распада «я», к перинатальной панике, к мистическому нулю — из которого начинается новая структура личности.
В телесно-ориентированной терапии тело «поминает» смерть — в замираниях, спазмах, гипотонии. И терапевт становится свидетелем оживления: когда дрожь вытесняет оцепенение, когда голос вырывается из гортани, как возглас новорожденного.
IV. Театр, искусство и воображение: репетиции ухода.
Человечество нашло еще одну форму работы со смертью — эстетическую.
Театр, как перформативная инициация, позволяет проигрывать умирание без риска. Актёр умирает на сцене — телесно, эмоционально, символически — чтобы зритель мог ожить в зале. Это древняя практика — от Диониса до Арто — ритуал не для развлечения, а для очищения.
В терапевтическом процессе аналогичные практики появляются в виде инсценировок собственной смерти, написания некролога, похорон «старого себя». Это не аллегория — это способ обнажить страх, взглянуть ему в лицо и сказать: да, я умру — но не сейчас. А пока я жив — я выбираю быть живым.
I. Архаика: смерть как вхождение в порядок жизни.
Первыми умирать научились дети племени.
Инициации — тот самый язык, на котором человечество тысячелетиями говорило с бессознательным. От Африки до Амазонии, от Арктики до Океании — юноши и девушки, изолированные от матерей, подвергались обрядам, которые символически убивали их детскую форму и позволяли обрести новое имя, статус, тело. Эти ритуалы не были игрой — они были болью, страхом, кровью, ночной тьмой и возвращением на рассвете.
Шаман, прежде чем стать целителем, должен умереть. Часто — буквально: впасть в кому, утратить память, пережить «разбор тела» духами. Это смерть не метафорическая — это деконструкция телесного и психического, в которой исчезает прежний носитель, чтобы собрать себя заново. И этот собранный субъект уже не принадлежит себе — он часть мира и медиатор между мирами.
II. Религия и философия: смерть как путь к истине.
«Философствовать — значит учиться умирать», — писал Платон, и этим обнажал древнюю параллель между мышлением и инициацией. Истинное мышление требует разрушения привычных форм, схем, наивных представлений. Потому что истина не просто встраивается в готовую структуру — она требует её частичного разрушения.
В христианской традиции монахи умирают для мира, удаляются в пустыню, чтобы растворить эго. Мистики суфизма — проходят через растворение, через небытие «я» в опыте единства с Абсолютом. В буддизме медитируют на трупы, вспоминают смерть каждый день, как бы очищая оптику восприятия до прозрачности.
Эта смерть — не наказание, а разрешение. Разрешение стать живым.
III. Психотерапия: смерть как акт психического становления.
Терапия — это не всегда встреча с приятным. Иногда — это погружение в смерть, откуда человек возвращается другим. Современные практики продолжают древние традиции, но делают это в иных формах.
Экзистенциальная терапия (Ялом, Франкл) возвращает клиента к взгляду в бездну. Не просто, чтобы испугать, а чтобы пробудить. Умирание тут — это обретение подлинности.
Глубинная терапия (Фрейд, Юнг) сталкивает субъекта с архетипом смерти, с Танатосом, с тенью, которую он должен интегрировать, иначе она его поглотит.
Трансперсональные подходы (Гроф) через дыхание, кризис, катарсис доводят до символического распада «я», к перинатальной панике, к мистическому нулю — из которого начинается новая структура личности.
В телесно-ориентированной терапии тело «поминает» смерть — в замираниях, спазмах, гипотонии. И терапевт становится свидетелем оживления: когда дрожь вытесняет оцепенение, когда голос вырывается из гортани, как возглас новорожденного.
IV. Театр, искусство и воображение: репетиции ухода.
Человечество нашло еще одну форму работы со смертью — эстетическую.
Театр, как перформативная инициация, позволяет проигрывать умирание без риска. Актёр умирает на сцене — телесно, эмоционально, символически — чтобы зритель мог ожить в зале. Это древняя практика — от Диониса до Арто — ритуал не для развлечения, а для очищения.
В терапевтическом процессе аналогичные практики появляются в виде инсценировок собственной смерти, написания некролога, похорон «старого себя». Это не аллегория — это способ обнажить страх, взглянуть ему в лицо и сказать: да, я умру — но не сейчас. А пока я жив — я выбираю быть живым.
03.2. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (заключение)
Дары СМЕРТИ.
Символическая смерть преподносит Человеку три ключевых плода:
1. Отделение:
Всё, что не твоё, отмирает. Остаётся суть.
2. Собирание:
Ты собираешь себя из обломков. Иногда — иначе, чем прежде. Иногда — лучше.
3. Обретение подлинности:
Когда ты прошёл сквозь смерть, ты перестаёшь врать себе. Потому что знаешь цену жизни.
Психотерапия смерти, в своей самой глубокой форме, — это современное искусство, мистерия. И её задача — не избавить от боли, а научить встречаться с ней так, чтобы не разрушиться, а преобразиться.
Научить умирать правильно. А значит — научить жить по-настоящему.
Дары СМЕРТИ.
Символическая смерть преподносит Человеку три ключевых плода:
1. Отделение:
Всё, что не твоё, отмирает. Остаётся суть.
2. Собирание:
Ты собираешь себя из обломков. Иногда — иначе, чем прежде. Иногда — лучше.
3. Обретение подлинности:
Когда ты прошёл сквозь смерть, ты перестаёшь врать себе. Потому что знаешь цену жизни.
Психотерапия смерти, в своей самой глубокой форме, — это современное искусство, мистерия. И её задача — не избавить от боли, а научить встречаться с ней так, чтобы не разрушиться, а преобразиться.
Научить умирать правильно. А значит — научить жить по-настоящему.
04. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (предисловие)
Смерть — лучший советчик.
В этом году @Ataranov0303(Таран) в седьмой раз идёт на Эльбрус. Два года назад он был моим проводником на высоту 5642. А ещё два года до того, @Ataranov0303(Андрей) сводил меня вниз, образно выражаясь - на «6 футов под землю».
С тех пор я могу легально смотреть смерти в лицо.
Почему снова смерть привлекла моё внимание? Это не красивая поза, ведь, смерть – не пустое слово. Заигрывание со смертью было бы слишком легкомысленным поступком. Поэтому я нахожусь в состоянии внутренней готовности. Как писалось ранее, смерть — самая большая неизвестность. И вместе с тем — самая очевидная неизбежность. Она всегда что-то отнимает, завершает - обозначает границу, за которой видно, куда и как двигаться дальше.
И каждый раз ты разный перед её неизменным лицом.
Смерть — мера всего. Она – единственная, правда, в этой жизни. А потому она и есть главный инструмент калибровки жизненных ориентиров.
За последние два-три года у меня снова накопилось достаточно внутреннего материала. И возникла потребность поставить на противоположные чаши весов: свой жизненный опыт — и смерть. Чтобы в этом сопоставлении избавиться от внутренней лжи. Той, что держится на автоматизмах, страхах, чужих голосах, ставших внутренними директивами. Всё, что мешает идти своим путём, должно быть отброшено. Не поштучно, а сразу, оптом.
И у меня есть для этого всё необходимое: готовность, путь, место. Пространство, где это может произойти — своеобразная театральная сцена, на которой этим летом я ставлю своеобразный иммерсивный спектакль, в котором будет разыграна реконструкция смерти каждого, кому предстоит терапевтическая инициация взросления.
Смерть — лучший советчик.
В этом году @Ataranov0303(Таран) в седьмой раз идёт на Эльбрус. Два года назад он был моим проводником на высоту 5642. А ещё два года до того, @Ataranov0303(Андрей) сводил меня вниз, образно выражаясь - на «6 футов под землю».
С тех пор я могу легально смотреть смерти в лицо.
Почему снова смерть привлекла моё внимание? Это не красивая поза, ведь, смерть – не пустое слово. Заигрывание со смертью было бы слишком легкомысленным поступком. Поэтому я нахожусь в состоянии внутренней готовности. Как писалось ранее, смерть — самая большая неизвестность. И вместе с тем — самая очевидная неизбежность. Она всегда что-то отнимает, завершает - обозначает границу, за которой видно, куда и как двигаться дальше.
И каждый раз ты разный перед её неизменным лицом.
Смерть — мера всего. Она – единственная, правда, в этой жизни. А потому она и есть главный инструмент калибровки жизненных ориентиров.
За последние два-три года у меня снова накопилось достаточно внутреннего материала. И возникла потребность поставить на противоположные чаши весов: свой жизненный опыт — и смерть. Чтобы в этом сопоставлении избавиться от внутренней лжи. Той, что держится на автоматизмах, страхах, чужих голосах, ставших внутренними директивами. Всё, что мешает идти своим путём, должно быть отброшено. Не поштучно, а сразу, оптом.
И у меня есть для этого всё необходимое: готовность, путь, место. Пространство, где это может произойти — своеобразная театральная сцена, на которой этим летом я ставлю своеобразный иммерсивный спектакль, в котором будет разыграна реконструкция смерти каждого, кому предстоит терапевтическая инициация взросления.
04.1. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение)
В центре запланированной постановки будет помещён символ смерти.
Ведь именно смерть вызывает тот самый всеохватывающий биологический ужас, способный, подобно ураганному ветру, сорвать все социальные и личностные маски — те тонкие прикрытия, которыми мы так тщательно заслоняем от себя и других собственное, биологическое, что не хотим признавать в себе.
Поскольку страх — это в первую очередь биологическая реакция, лежащая в основе широкого спектра неконтролируемых эмоциональных проявлений, мы обязаны подойти к реконструкции сценария собственной кончины таким образом, чтобы, несмотря на полную объективную безопасность постановки, тело, тем не менее, не смогло избежать встречи с убедительным символом смерти.
Настолько однозначным и телесно читаемым будет этот символ, как сигнал смертельной угрозы, насколько же контролируемыми и фактически безопасными останутся условия, в которые должен быть погружён человек. В момент искусственно воссозданного, но физиологически достоверного стресса, гормональный ответ на опасность обнажит подлинную эмоциональную реакцию, состояние организма и степень личной готовности к переживанию предельных состояний. Тех, что часто лежат в основе наших реакций на типичные бытовые ситуации, не угрожающие жизни.
Сознательный контроль в этот момент снижается: под действием адреналина глюкоза стремительно утилизируется, перераспределяясь в пользу тех отделов функционально-исполнительной системы, которые отвечают за немедленную эвакуацию тела из зоны угрозы. Психологически это проявляется как стратегия избегания — глубинная, инстинктивная, неудержимая. Поскольку в условиях дефицита глюкозы влияние лобных долей на поведение существенно ослабевает. И мы будто выпускаем удила, позволяя распрямиться внутренней пружине нашей внутренней животной правды, запертой в клетке социального тела.
Но парадоксальным образом, сковав тело разумно выстроенными физическими препятствиями к избеганию потрясающего психику опыта, мы способны освободить его от оков общественных запретов. И этот факт используется многими системами телесно-оринтированной терапии. Самыми различными способами создаются условия для прекращения бегства от признания собственной беспомощности в изменении внешней реальности. Делается это для того, чтобы ни одна мысль, ни одно чувство, ни одна телесная интенция не избежали прохождения сквозь фильтр признания — с обязательным биологическим проживанием.
Именно тогда возникает возможность осознанно вернуть контроль над своим внутренним состоянием и отношением к происходящему — вырвав его из хватки автоматического бессознательного, которое регулярно путает обычный социальный стресс с реальной угрозой для жизни.
Но когда ты принимаешь в своё сердце саму смерть, ты ещё и принимаешь все отвергнутые части самого себя — те, что готовы встроиться в структуру твоей личности.
Смысл каждого импульса, каждой детали опыта получит возможность слиться в единый, глубинный смысл, — частью которого является и моя повествовательная форма приглашения к организованному проживанию предельного опыта.
И если кому-то в общих чертах становится понятна его ценность — логично возникает следующий вопрос: Как именно может быть организована такая инсценировка встречи с «концом», в которой одновременно соблюдена абсолютная физическая безопасность и в то же время присутствует полное, неотвратимое ощущение собственной смерти?
В моменты критической опасности ты сталкиваешься с уровнем своей подготовки, а не собственными (часто ложными) ожиданиями.
В центре запланированной постановки будет помещён символ смерти.
Ведь именно смерть вызывает тот самый всеохватывающий биологический ужас, способный, подобно ураганному ветру, сорвать все социальные и личностные маски — те тонкие прикрытия, которыми мы так тщательно заслоняем от себя и других собственное, биологическое, что не хотим признавать в себе.
Похоже — а некоторые уже начали это подозревать, — что именно ощущение внутренней несвободы, засевшее в основании психики, стало причиной поисков ультимативных способов избавления от психологического и жизненного дискомфорта. Ощущение растущего внутреннего давления подталкивает к поиску таких событий или стечений обстоятельств, которые по степени интенсивности были бы сопоставимы с внутренним напряжением — и тем самым позволили дать адекватный физический ответ.
Поскольку страх — это в первую очередь биологическая реакция, лежащая в основе широкого спектра неконтролируемых эмоциональных проявлений, мы обязаны подойти к реконструкции сценария собственной кончины таким образом, чтобы, несмотря на полную объективную безопасность постановки, тело, тем не менее, не смогло избежать встречи с убедительным символом смерти.
Настолько однозначным и телесно читаемым будет этот символ, как сигнал смертельной угрозы, насколько же контролируемыми и фактически безопасными останутся условия, в которые должен быть погружён человек. В момент искусственно воссозданного, но физиологически достоверного стресса, гормональный ответ на опасность обнажит подлинную эмоциональную реакцию, состояние организма и степень личной готовности к переживанию предельных состояний. Тех, что часто лежат в основе наших реакций на типичные бытовые ситуации, не угрожающие жизни.
Сознательный контроль в этот момент снижается: под действием адреналина глюкоза стремительно утилизируется, перераспределяясь в пользу тех отделов функционально-исполнительной системы, которые отвечают за немедленную эвакуацию тела из зоны угрозы. Психологически это проявляется как стратегия избегания — глубинная, инстинктивная, неудержимая. Поскольку в условиях дефицита глюкозы влияние лобных долей на поведение существенно ослабевает. И мы будто выпускаем удила, позволяя распрямиться внутренней пружине нашей внутренней животной правды, запертой в клетке социального тела.
Но парадоксальным образом, сковав тело разумно выстроенными физическими препятствиями к избеганию потрясающего психику опыта, мы способны освободить его от оков общественных запретов. И этот факт используется многими системами телесно-оринтированной терапии. Самыми различными способами создаются условия для прекращения бегства от признания собственной беспомощности в изменении внешней реальности. Делается это для того, чтобы ни одна мысль, ни одно чувство, ни одна телесная интенция не избежали прохождения сквозь фильтр признания — с обязательным биологическим проживанием.
Именно тогда возникает возможность осознанно вернуть контроль над своим внутренним состоянием и отношением к происходящему — вырвав его из хватки автоматического бессознательного, которое регулярно путает обычный социальный стресс с реальной угрозой для жизни.
Но когда ты принимаешь в своё сердце саму смерть, ты ещё и принимаешь все отвергнутые части самого себя — те, что готовы встроиться в структуру твоей личности.
Смысл каждого импульса, каждой детали опыта получит возможность слиться в единый, глубинный смысл, — частью которого является и моя повествовательная форма приглашения к организованному проживанию предельного опыта.
И если кому-то в общих чертах становится понятна его ценность — логично возникает следующий вопрос: Как именно может быть организована такая инсценировка встречи с «концом», в которой одновременно соблюдена абсолютная физическая безопасность и в то же время присутствует полное, неотвратимое ощущение собственной смерти?
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
04.2. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение)
Сможет ли твоё тело убедить тебя в том, что ты — конечен?
Многие верили, что этого не случится. Что смерть — это то, что происходит только с другими. Они ошибались. Так же, как и те, кто по-прежнему думают, будто им суждено жить вечно.
А ведь, как ни парадоксально, смерть — это единственная правда в бесконечном потоке иллюзий, который мы называем жизнью. И чтобы избавиться хотя бы от части этих иллюзий, иногда требуется контролируемое психологическое потрясение — переживание, способное откалибровать субъективный жизненный опыт по объективным биологическим ориентирам.
Наше отношение к жизни напрямую зависит от представлений о смерти. В этом смысле два противоположных понятия оказываются глубоко родственны. Их неразрывная связь рано или поздно приводит каждого человека к встрече с самим собой — в момент смертельной опасности.
Даже если эта опасность всего лишь часть продуманной симуляции, созданной в рамках инициативной практики «ЗАХОРОНЕНИЕ ВОИНА».
Эта практика, достигая мощных эффектов сенсорной депривации в убедительной манере, не оставит тебе шанса перехитрить собственную гормональную систему. Особенно ту её область, которая регулирует ответную реакцию на стресс. Ты обязательно прочувствуешь, насколько ты в ладу с самим собой. Актуальные состояния психики начнут проявлять себя незамедлительно, обнажая внутренние конфликты и запуская процесс их глубокой и — в хорошем смысле — неизбежной переработки.
Глубокой — в самом буквальном смысле слова.
Потому что смерть — величайшая переменная, величина с неизвестным значением. И если в процессе практики ты столкнёшься с состояниями, которые не можешь вынести, — всё немедленно прекращается. Всё, что происходит во время практики, организовано с безусловным приоритетом твоей безопасности. Ты получишь полную поддержку в процессе, который, по сути, не может быть пройден неправильно.
То, как я тебя закопаю, и как откопаю — зависит от меня. А это значит, что внешний мир не требует твоего контроля за безопасностью. Но выдержит ли эта идея — идея доверия — в гормональном шторме, в самый центр которого направляется твой корабль?
Поэтому, кого я закопаю, и кого откопаю в итоге — зависит только от тебя. От того, какие внутренние сдвиги произойдут за этот час на глубине полуметра под тяжестью земли. И какие продолжат происходить потом — в тебе, с тобой, через тебя.
Смерть – мера всей жизни. И если тебя, как того самого «горбатого», может исправить только могила, - твой выбор очевиден. Когда всему приходит конец, выбор обнажается в своей предельной ясности.
И если это — не исчезновение, если ты выбираешь быть, — то как?
Если смерть — не финал, а начало другой жизни, — то какой?
Сможет ли твоё тело убедить тебя в том, что ты — конечен?
Многие верили, что этого не случится. Что смерть — это то, что происходит только с другими. Они ошибались. Так же, как и те, кто по-прежнему думают, будто им суждено жить вечно.
А ведь, как ни парадоксально, смерть — это единственная правда в бесконечном потоке иллюзий, который мы называем жизнью. И чтобы избавиться хотя бы от части этих иллюзий, иногда требуется контролируемое психологическое потрясение — переживание, способное откалибровать субъективный жизненный опыт по объективным биологическим ориентирам.
Наше отношение к жизни напрямую зависит от представлений о смерти. В этом смысле два противоположных понятия оказываются глубоко родственны. Их неразрывная связь рано или поздно приводит каждого человека к встрече с самим собой — в момент смертельной опасности.
Даже если эта опасность всего лишь часть продуманной симуляции, созданной в рамках инициативной практики «ЗАХОРОНЕНИЕ ВОИНА».
Эта практика, достигая мощных эффектов сенсорной депривации в убедительной манере, не оставит тебе шанса перехитрить собственную гормональную систему. Особенно ту её область, которая регулирует ответную реакцию на стресс. Ты обязательно прочувствуешь, насколько ты в ладу с самим собой. Актуальные состояния психики начнут проявлять себя незамедлительно, обнажая внутренние конфликты и запуская процесс их глубокой и — в хорошем смысле — неизбежной переработки.
Глубокой — в самом буквальном смысле слова.
Потому что смерть — величайшая переменная, величина с неизвестным значением. И если в процессе практики ты столкнёшься с состояниями, которые не можешь вынести, — всё немедленно прекращается. Всё, что происходит во время практики, организовано с безусловным приоритетом твоей безопасности. Ты получишь полную поддержку в процессе, который, по сути, не может быть пройден неправильно.
То, как я тебя закопаю, и как откопаю — зависит от меня. А это значит, что внешний мир не требует твоего контроля за безопасностью. Но выдержит ли эта идея — идея доверия — в гормональном шторме, в самый центр которого направляется твой корабль?
Поэтому, кого я закопаю, и кого откопаю в итоге — зависит только от тебя. От того, какие внутренние сдвиги произойдут за этот час на глубине полуметра под тяжестью земли. И какие продолжат происходить потом — в тебе, с тобой, через тебя.
Смерть – мера всей жизни. И если тебя, как того самого «горбатого», может исправить только могила, - твой выбор очевиден. Когда всему приходит конец, выбор обнажается в своей предельной ясности.
И если это — не исчезновение, если ты выбираешь быть, — то как?
Если смерть — не финал, а начало другой жизни, — то какой?
04.3. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (лирическое заключение)
В практику захоронения — или, иначе говоря, погребения воина — меня ввёл @Ataranov0303. Я и раньше о ней слышал: ловил краем уха, выхватывал на 2–5 секунд внимания — с оттенком пренебрежения, как к очередной детской забаве. Мол, с моим-то опытом…
С Тараном мы начали по-настоящему общаться в 2020 году — по-человечески, доверительно. До этого между нами были лишь редкие пересечения, да и те скорее напоминали биологическое взаимное раздражение, чем разговор. Именно поэтому — или благодаря этому — он и должен был стать тем, кто откроет мне этот опыт. Потому что психический заряд острее, когда кто-то, кто знаком тебе лишь по резонансу взаимной животной неприязни, закапывает тебя в землю и оставляет в положении, из которого, по внутренним ощущениям, уже не выбраться.
Вот ты лежишь — без движения. В момент острой, физической безысходности твой мозг доступно обрисует ситуацию с пугающей ясностью: «это конец». Можно было бы сказать себе: «Ничего страшного, просто временный дискомфорт. Сейчас сделаю шаг назад — и всё закончится». Вероятнее всего, это будет больше похоже на пронзительное: «вот и всё».
А дальше тебе придётся встретить натиск гормонального фронта и его силу ответной реакции на достоверные признаки надвигающегося конца. Волной телесной истины из глубины твоего существа поднимется твоё отражение. Кто это будет? Ребёнок? Зверь? Или Человек?
Любой из этих ответов будет правдой. И именно в этом — начало. Первая скорлупа ложных представлений о себе будет разрушена. А с нею — иллюзия. Останется то, что ты и есть. Настоящее. Признанное. Уязвимое. И сильное. Приняв это, ты ныряешь глубже — в собственные переживания, в ускользающие мысли, в темноту, где хранятся скрытые части твоей натуры.
И ты разобьёшь не одну такую скорлупу. Каждая — это ограничение. И каждое из них, исчезая, откроет, в дальнейшем, пространства для жизни с новыми оттенками. Эти различия ощущаются уже сразу после прохождения испытания. И впоследствии они начинают разрастаться, обретая индивидуальные формы освобождения от старых моделей восприятия, прокладывающие путь к новым.
Для меня первый такой опыт прошёл спокойно. Всё, что я должен был прожить, я прожил. Сейчас я переосмысляю тот опыт — чтобы подготовить себя и своих спутников к следующей инициации. И, если быть честным, многое в своих настройках тогда я бы изменил.
Но, как я уже писал, этот опыт не может пройти «неправильно». Он происходит так, как должен. А уже на следующие сутки после «погребения» я поймал себя на ощущении, которое точнее всего передать так:
"КАЖДЫЙ АТОМ ПРОСТРАНСТВА НА СВОЁМ МЕСТЕ".
Это чувство не просто придумалось. Оно дышало сквозь всё моё существо абсолютной физической непоколебимостью.
В практику захоронения — или, иначе говоря, погребения воина — меня ввёл @Ataranov0303. Я и раньше о ней слышал: ловил краем уха, выхватывал на 2–5 секунд внимания — с оттенком пренебрежения, как к очередной детской забаве. Мол, с моим-то опытом…
С Тараном мы начали по-настоящему общаться в 2020 году — по-человечески, доверительно. До этого между нами были лишь редкие пересечения, да и те скорее напоминали биологическое взаимное раздражение, чем разговор. Именно поэтому — или благодаря этому — он и должен был стать тем, кто откроет мне этот опыт. Потому что психический заряд острее, когда кто-то, кто знаком тебе лишь по резонансу взаимной животной неприязни, закапывает тебя в землю и оставляет в положении, из которого, по внутренним ощущениям, уже не выбраться.
Вот ты лежишь — без движения. В момент острой, физической безысходности твой мозг доступно обрисует ситуацию с пугающей ясностью: «это конец». Можно было бы сказать себе: «Ничего страшного, просто временный дискомфорт. Сейчас сделаю шаг назад — и всё закончится». Вероятнее всего, это будет больше похоже на пронзительное: «вот и всё».
А дальше тебе придётся встретить натиск гормонального фронта и его силу ответной реакции на достоверные признаки надвигающегося конца. Волной телесной истины из глубины твоего существа поднимется твоё отражение. Кто это будет? Ребёнок? Зверь? Или Человек?
Любой из этих ответов будет правдой. И именно в этом — начало. Первая скорлупа ложных представлений о себе будет разрушена. А с нею — иллюзия. Останется то, что ты и есть. Настоящее. Признанное. Уязвимое. И сильное. Приняв это, ты ныряешь глубже — в собственные переживания, в ускользающие мысли, в темноту, где хранятся скрытые части твоей натуры.
И ты разобьёшь не одну такую скорлупу. Каждая — это ограничение. И каждое из них, исчезая, откроет, в дальнейшем, пространства для жизни с новыми оттенками. Эти различия ощущаются уже сразу после прохождения испытания. И впоследствии они начинают разрастаться, обретая индивидуальные формы освобождения от старых моделей восприятия, прокладывающие путь к новым.
Для меня первый такой опыт прошёл спокойно. Всё, что я должен был прожить, я прожил. Сейчас я переосмысляю тот опыт — чтобы подготовить себя и своих спутников к следующей инициации. И, если быть честным, многое в своих настройках тогда я бы изменил.
Но, как я уже писал, этот опыт не может пройти «неправильно». Он происходит так, как должен. А уже на следующие сутки после «погребения» я поймал себя на ощущении, которое точнее всего передать так:
"КАЖДЫЙ АТОМ ПРОСТРАНСТВА НА СВОЁМ МЕСТЕ".
Это чувство не просто придумалось. Оно дышало сквозь всё моё существо абсолютной физической непоколебимостью.
05.0. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (на электрической тяге).
Человеческий организм — это электробиохимическая, гидравлическая машина, являющаяся истоком ЛИЧНОСТИ и её материальным носителем. И раз уж мы затронули философские и символические аспекты смерти, страха и сознания, то считаю полезным поговорить и о материальных направляющих.
Главенство нервной системы.
Электрическая регуляция функций на всех уровнях организации человеческого организма осуществляется нервной системой, благодаря биохимической способности к выработке и передаче нервного импульса. Кроме того, нервная система является фабрикой по производству биохимических субстратов, участвующих в регуляции параметров её работы.
Вегетативный отдел нервной системы служит основой нейроиммуноэндокринной системы, которая включает в себя гигантское количество разрозненных по всему организму нейронов, и поэтому в общем своём виде не имеет чётких очертаний и буквально растворена в теле, как сахар в чае. Все параметры биологической эффективности, включая высшие психические функции, обеспечиваются её деятельностью.
Опытным путём выявлено соответствие между электрической активностью на определённых участках вегетативной нервной системы и столь же определённым характером мыслей и эмоций. Более того, сам процесс мышления и электрохимическая активность организма — это (предположительно) моменты одного и того же процесса. Не существует никакого ментального акта, отвлечённого от физиологии. И наблюдаемое соответствие ясно указывает на участие в мышлении всего пространства организма, а не только мозга.
А если учесть, что электрический ток вызывает сокращение мускулатуры — столь обильно представленной так же и в органах, и кровеносных сосудах различного калибра, — становится очевидным: мышление и эмоции отягощают тело весьма ощутимо. Особенно — при длительном эмоциональном напряжении.
В состоянии покоя процессы жизнеобеспечения протекают без избыточного напряжения в нервной системе. Однако внешняя среда склонна к изменениям. И чем сильнее эти изменения, тем интенсивнее стремление организма адаптироваться к новым условиям. Из состояния покоя организм переходит в состояние возбуждения, активируя электробиохимические процессы, приводящие тело в движение на всех (и на психическом) уровнях своей организации.
Единственная цель этих действий — приведение гомеостатических констант в диапазон допустимых значений, совместимых с жизнью. Но какие механизмы организма и сознания включатся, какое устремление возникнет на месте желания выбраться из имитации могилы, когда ты поймёшь, что это невозможно без посторонней помощи?
Какой электрической силой будет обладать эта мысль? Какими возможностями воспользуется тело, чтобы переварить этот стресс? Ради какого результата, если выжить нельзя? И какие трансформации в сознании будут этому соответствовать.
Человеческий организм — это электробиохимическая, гидравлическая машина, являющаяся истоком ЛИЧНОСТИ и её материальным носителем. И раз уж мы затронули философские и символические аспекты смерти, страха и сознания, то считаю полезным поговорить и о материальных направляющих.
Главенство нервной системы.
Электрическая регуляция функций на всех уровнях организации человеческого организма осуществляется нервной системой, благодаря биохимической способности к выработке и передаче нервного импульса. Кроме того, нервная система является фабрикой по производству биохимических субстратов, участвующих в регуляции параметров её работы.
Вегетативный отдел нервной системы служит основой нейроиммуноэндокринной системы, которая включает в себя гигантское количество разрозненных по всему организму нейронов, и поэтому в общем своём виде не имеет чётких очертаний и буквально растворена в теле, как сахар в чае. Все параметры биологической эффективности, включая высшие психические функции, обеспечиваются её деятельностью.
Опытным путём выявлено соответствие между электрической активностью на определённых участках вегетативной нервной системы и столь же определённым характером мыслей и эмоций. Более того, сам процесс мышления и электрохимическая активность организма — это (предположительно) моменты одного и того же процесса. Не существует никакого ментального акта, отвлечённого от физиологии. И наблюдаемое соответствие ясно указывает на участие в мышлении всего пространства организма, а не только мозга.
А если учесть, что электрический ток вызывает сокращение мускулатуры — столь обильно представленной так же и в органах, и кровеносных сосудах различного калибра, — становится очевидным: мышление и эмоции отягощают тело весьма ощутимо. Особенно — при длительном эмоциональном напряжении.
В состоянии покоя процессы жизнеобеспечения протекают без избыточного напряжения в нервной системе. Однако внешняя среда склонна к изменениям. И чем сильнее эти изменения, тем интенсивнее стремление организма адаптироваться к новым условиям. Из состояния покоя организм переходит в состояние возбуждения, активируя электробиохимические процессы, приводящие тело в движение на всех (и на психическом) уровнях своей организации.
Единственная цель этих действий — приведение гомеостатических констант в диапазон допустимых значений, совместимых с жизнью. Но какие механизмы организма и сознания включатся, какое устремление возникнет на месте желания выбраться из имитации могилы, когда ты поймёшь, что это невозможно без посторонней помощи?
Какой электрической силой будет обладать эта мысль? Какими возможностями воспользуется тело, чтобы переварить этот стресс? Ради какого результата, если выжить нельзя? И какие трансформации в сознании будут этому соответствовать.
05.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и исторический материализм).
Тело – ключ к мыслям. Мысли – ключ к потребностям. Потребности – ключ к действиям.
Человек, как и многие животные, — существо общественное. Но в отличие от прочих, он также и существо иррациональное. Его общественные потребности выходят далеко за пределы физического выживания. В современном обществе вопрос выживания как таковой уже неактуален — он присутствует в снятом виде, но в качественно иной форме.
Это означает, что даже при отсутствии реальной угрозы жизни, неудачи в межличностных взаимодействиях могут бессознательно восприниматься как угрозы смертельные.
На ранних этапах развития человечества исключение из системы общественных отношений часто было сопряжено с физическим уничтожением — будь то казнь или изгнание. Поэтому борьба за общественное признание и рост уровня потребления нередко носит ожесточённый характер, а социальная смерть по внутреннему переживанию соизмерима со смертью физической.
Разумеется, смертельный риск вызывает у адекватного примата (впрочем, не только у него) мобилизацию всех систем организма. В первую очередь включается система контроля ситуации. Биологическое напряжение — это реакция на несоответствие между тенденциями внешней среды и внутренними потребностями организма.
Потребности животных сравнительно просты, а возникающие противоречия решаются быстро. Хищник либо находит пищу, либо погибает. Травоядное либо убегает, либо погибает в борьбе за жизнь. Поэтому периоды стресса у животных, совместимые с жизнью, довольно коротки. Чего не скажешь о Человеке.
Приемлемые стратегии социального поведения редко предполагают физическое уничтожение противника. Однако конкуренция за лучшие условия жизни сопровождается как физическим, так и психологическим насилием. Участники подобных противостояний часто находятся в перманентном состоянии стресса. Эти конфликты длительны и энергозатратны — как химически, так и физически.
У человека, находящегося в состоянии гнева, подавления, непринятия, несогласия и сопротивления, с момента возникновения и на всём их протяжении, наблюдаются мощные очаги напряжения в области живота, почек, печени, поджелудочной железы и разветвлённой сети магистральных сосудов. Наиболее химически активными участками здесь выступают надпочечники. Эти зоны телесного подсознания удивительным образом совпадают с функцией надпочечников: выработка гормонального ответа на стресс.
И, как некоторые уже догадались, именно отсюда берёт начало состояние страха. Именно отсюда оно разливается по телу, захватывая остальную часть физиологии по индивидуальному лекалу личности. И именно здесь же наступает физическое расслабление — когда на место истерики Эго приходит спокойствие разума и возможность пересмотреть отношение в тех ситуациях, где за страхом скрывались долгожданные результаты.
Человеку полезно регулировать настройки чувствительности сигнальной системы, чтобы она не орала по пустякам, – менять своё поведение по отношению к различным типам жизненных ситуаций, в которых угрозы для жизни нет, а реакция организма, как будто его убивают.
На протяжении многих лет практики, сотни моих клиентов избавились от парализующей силы страха там, где требуется осознанное и волевое управление ситуацией.
А практика "ПОГРЕБЕНИЯ ВОИНА" - это вишенка на торте в процессе укрепления и развития СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ.
Тело – ключ к мыслям. Мысли – ключ к потребностям. Потребности – ключ к действиям.
Человек, как и многие животные, — существо общественное. Но в отличие от прочих, он также и существо иррациональное. Его общественные потребности выходят далеко за пределы физического выживания. В современном обществе вопрос выживания как таковой уже неактуален — он присутствует в снятом виде, но в качественно иной форме.
Это означает, что даже при отсутствии реальной угрозы жизни, неудачи в межличностных взаимодействиях могут бессознательно восприниматься как угрозы смертельные.
На ранних этапах развития человечества исключение из системы общественных отношений часто было сопряжено с физическим уничтожением — будь то казнь или изгнание. Поэтому борьба за общественное признание и рост уровня потребления нередко носит ожесточённый характер, а социальная смерть по внутреннему переживанию соизмерима со смертью физической.
Разумеется, смертельный риск вызывает у адекватного примата (впрочем, не только у него) мобилизацию всех систем организма. В первую очередь включается система контроля ситуации. Биологическое напряжение — это реакция на несоответствие между тенденциями внешней среды и внутренними потребностями организма.
Потребности животных сравнительно просты, а возникающие противоречия решаются быстро. Хищник либо находит пищу, либо погибает. Травоядное либо убегает, либо погибает в борьбе за жизнь. Поэтому периоды стресса у животных, совместимые с жизнью, довольно коротки. Чего не скажешь о Человеке.
Приемлемые стратегии социального поведения редко предполагают физическое уничтожение противника. Однако конкуренция за лучшие условия жизни сопровождается как физическим, так и психологическим насилием. Участники подобных противостояний часто находятся в перманентном состоянии стресса. Эти конфликты длительны и энергозатратны — как химически, так и физически.
У человека, находящегося в состоянии гнева, подавления, непринятия, несогласия и сопротивления, с момента возникновения и на всём их протяжении, наблюдаются мощные очаги напряжения в области живота, почек, печени, поджелудочной железы и разветвлённой сети магистральных сосудов. Наиболее химически активными участками здесь выступают надпочечники. Эти зоны телесного подсознания удивительным образом совпадают с функцией надпочечников: выработка гормонального ответа на стресс.
И, как некоторые уже догадались, именно отсюда берёт начало состояние страха. Именно отсюда оно разливается по телу, захватывая остальную часть физиологии по индивидуальному лекалу личности. И именно здесь же наступает физическое расслабление — когда на место истерики Эго приходит спокойствие разума и возможность пересмотреть отношение в тех ситуациях, где за страхом скрывались долгожданные результаты.
Человеку полезно регулировать настройки чувствительности сигнальной системы, чтобы она не орала по пустякам, – менять своё поведение по отношению к различным типам жизненных ситуаций, в которых угрозы для жизни нет, а реакция организма, как будто его убивают.
На протяжении многих лет практики, сотни моих клиентов избавились от парализующей силы страха там, где требуется осознанное и волевое управление ситуацией.
А практика "ПОГРЕБЕНИЯ ВОИНА" - это вишенка на торте в процессе укрепления и развития СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ.
05.2.0. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ.
В ходе эволюции животного мира сформировались два типа первой фазы стресс-реакции, различающиеся преимущественным выбросом адреналина или норадреналина. Это, в свою очередь, определяет форму и характер поведенческих реакций человека в широком диапазоне — от неконтролируемого возбуждения до полного безразличия к происходящему.
Первый тип характеризуется преобладанием выброса в кровь норадреналина и рациональным психическим ответом на стресс. Реакция протекает без дестабилизирующих эмоциональных всплесков и утраты самообладания. Индивид, относящийся к этому типу, способен сохранять ориентацию в сложной обстановке, максимально контролируя свои действия даже в меняющихся условиях, при этом внешне не демонстрируя эмоционально заряженного отношения к происходящему.
На физиологическом же уровне наблюдаются выраженные процессы: сужение периферических сосудов без потери мышечной работоспособности (переход на гликолиз) на сравнительно долгих отрезках времени, расширение коронарных артерий, брадикардия без признаков аритмии, что исключает риск внезапной остановки сердца. При этом доставка кислорода и глюкозы в мозг сохраняется на должном уровне, обеспечивая стабильную работу коры головного мозга и непрерывный сознательный контроль над ситуацией.
При регулярной активации норадреналинового типа стресс-реакций подобная модель поведения закрепляется, а её резервные возможности возрастают при повторении стрессогенных условий. Это и есть опыт — накопление побед. На нейрохимическом уровне это выражается в увеличении пресинаптического депо соответствующих нейромедиаторов.
Такой тип реакции, а вместе с ним и поведение, характерен для хищников. После достижения зрелости их поведенческие стереотипы быстро фиксируются и становятся жёсткими. И при всей привлекательности норадреналиновых стратегий поведения, узкая специализация делает хищников уязвимыми. Например, при исчезновении привычной добычи, они часто исчезают, не сумев перестроить фиксированные схемы поведения. Это свидетельствует о низкой вариативности чисто норадреналинового типа регуляции.
Я полагаю, что немногие определят себя в эту категорию. Поскольку Человек – эволюционно ближе к адреналиновому типу саморегуляции. А развитый норадреналиновый тип реакций нашему виду свойственен, как приобретённый в большей степени.
Поэтому большинство из нас узнают себя во второй эволюционной группе.
СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ.
В ходе эволюции животного мира сформировались два типа первой фазы стресс-реакции, различающиеся преимущественным выбросом адреналина или норадреналина. Это, в свою очередь, определяет форму и характер поведенческих реакций человека в широком диапазоне — от неконтролируемого возбуждения до полного безразличия к происходящему.
Первый тип характеризуется преобладанием выброса в кровь норадреналина и рациональным психическим ответом на стресс. Реакция протекает без дестабилизирующих эмоциональных всплесков и утраты самообладания. Индивид, относящийся к этому типу, способен сохранять ориентацию в сложной обстановке, максимально контролируя свои действия даже в меняющихся условиях, при этом внешне не демонстрируя эмоционально заряженного отношения к происходящему.
На физиологическом же уровне наблюдаются выраженные процессы: сужение периферических сосудов без потери мышечной работоспособности (переход на гликолиз) на сравнительно долгих отрезках времени, расширение коронарных артерий, брадикардия без признаков аритмии, что исключает риск внезапной остановки сердца. При этом доставка кислорода и глюкозы в мозг сохраняется на должном уровне, обеспечивая стабильную работу коры головного мозга и непрерывный сознательный контроль над ситуацией.
При регулярной активации норадреналинового типа стресс-реакций подобная модель поведения закрепляется, а её резервные возможности возрастают при повторении стрессогенных условий. Это и есть опыт — накопление побед. На нейрохимическом уровне это выражается в увеличении пресинаптического депо соответствующих нейромедиаторов.
Такой тип реакции, а вместе с ним и поведение, характерен для хищников. После достижения зрелости их поведенческие стереотипы быстро фиксируются и становятся жёсткими. И при всей привлекательности норадреналиновых стратегий поведения, узкая специализация делает хищников уязвимыми. Например, при исчезновении привычной добычи, они часто исчезают, не сумев перестроить фиксированные схемы поведения. Это свидетельствует о низкой вариативности чисто норадреналинового типа регуляции.
Я полагаю, что немногие определят себя в эту категорию. Поскольку Человек – эволюционно ближе к адреналиновому типу саморегуляции. А развитый норадреналиновый тип реакций нашему виду свойственен, как приобретённый в большей степени.
Поэтому большинство из нас узнают себя во второй эволюционной группе.
05.2.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
У страха глаза велики, потому что так работает адреналин.
Второй, адреналиновый тип, сформировался преимущественно у травоядных видов, находящихся в постоянной угрозе нападения. Эволюционный отбор благоприятствовал развитию ультрабыстрого механизма реагирования, при котором приоритет отдаётся скорости реакции в ущерб точности, экономичности и когнитивной адекватности.
При активации адреналиновая система моментально мобилизует организм к действию, достигая максимальной двигательной готовности. Однако такая мобилизация сопровождается полным расходом энергетических резервов, зачастую без учета будущих потребностей организма. Этот механизм – пример адаптации, работающей «ва-банк», где просчет времени может стоить жизни.
Ключевое отличие от норадреналинового типа заключается в отсутствии рационального контроля энергетических ресурсов. Там, где норадреналиновый ответ позволяет сохранять управляемость, гибкость поведения и шанс на повторную попытку атаки. Адреналиновый ориентирован на безусловное и мгновенное бегство, без вторых шансов на спасение.
Эти реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях.
Примечательно, что при любом типе реагирования первичная фаза острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды наступает гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Следовательно, стрессоустойчивость — это не отсутствие адреналиновых реакций, а удлинение промежутка между началом норадреналиновой и наступлением адреналиновой фазы.
У страха глаза велики, потому что так работает адреналин.
Второй, адреналиновый тип, сформировался преимущественно у травоядных видов, находящихся в постоянной угрозе нападения. Эволюционный отбор благоприятствовал развитию ультрабыстрого механизма реагирования, при котором приоритет отдаётся скорости реакции в ущерб точности, экономичности и когнитивной адекватности.
При активации адреналиновая система моментально мобилизует организм к действию, достигая максимальной двигательной готовности. Однако такая мобилизация сопровождается полным расходом энергетических резервов, зачастую без учета будущих потребностей организма. Этот механизм – пример адаптации, работающей «ва-банк», где просчет времени может стоить жизни.
Ключевое отличие от норадреналинового типа заключается в отсутствии рационального контроля энергетических ресурсов. Там, где норадреналиновый ответ позволяет сохранять управляемость, гибкость поведения и шанс на повторную попытку атаки. Адреналиновый ориентирован на безусловное и мгновенное бегство, без вторых шансов на спасение.
Массированный выброс адреналина в магистральный кровоток сопровождается следующими физиологическими изменениями:
• Расширение сосудов скелетной мускулатуры, усиление притока глюкозы и кислорода, повышение мышечной сократимости.
• Высвобождение ацетилхолина в нейромышечных синапсах.
• Тахикардия с ростом потребления кислорода и липидного субстрата.
• Повышение электрической проводимости миокарда, увеличивающее риск аритмий.
• Увеличение объема циркулирующей крови с параллельным ростом нагрузки на сердечно-сосудистую систему.
• Инактивация перистальтики ЖКТ и опорожнение кишечника.
• Сухость слизистых рта, дыхание через рот.
• Расширение бронхов, гипервентиляция, готовность к вокализации.
• Расширение зрачков, холодный пот.
Эти реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях.
Примечательно, что при любом типе реагирования первичная фаза острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды наступает гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Следовательно, стрессоустойчивость — это не отсутствие адреналиновых реакций, а удлинение промежутка между началом норадреналиновой и наступлением адреналиновой фазы.
05.2.2. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
II фаза стресс-реакции.
Независимо от того, по какому типу протекала I фаза стресс-реакции, по достижении цели либо после полного истощения адреналиновой и метаболической поддержки, когда возможности к сопротивлению исчерпаны, наступает II фаза стресс-реакции.
Активность симпатоадреналовых механизмов (возбуждение) уступает место преобладанию парасимпатических влияний (торможение). Биологический смысл этих изменений — в восстановлении гомеостаза, нарушенного ради выхода из критической ситуации.
Ключевую роль в реализации этих эффектов играет усиление выработки инсулина и увеличение объёмов утилизации глюкозы. Наступающая вследствие этого гипогликемия сопровождается снижением активности нервной системы и проявляется ощущением некоторой слабости, сонливости, а иногда — ощущением эйфории.
В нормальных условиях в конце «отходняка» происходит высвобождение соматотропного гормона. Это приводит к постепенной блокировке некоторых эффектов инсулина, нормализуя уровень глюкозы в кровотоке.
В результате, к завершению II — вагоинсулярной — фазы гомеостаз полностью восстанавливается, и организм вновь обретает готовность к симпато-адреналовой мобилизации в ходе очередного поведенческого цикла.
II фаза стресс-реакции.
Независимо от того, по какому типу протекала I фаза стресс-реакции, по достижении цели либо после полного истощения адреналиновой и метаболической поддержки, когда возможности к сопротивлению исчерпаны, наступает II фаза стресс-реакции.
Активность симпатоадреналовых механизмов (возбуждение) уступает место преобладанию парасимпатических влияний (торможение). Биологический смысл этих изменений — в восстановлении гомеостаза, нарушенного ради выхода из критической ситуации.
Ключевую роль в реализации этих эффектов играет усиление выработки инсулина и увеличение объёмов утилизации глюкозы. Наступающая вследствие этого гипогликемия сопровождается снижением активности нервной системы и проявляется ощущением некоторой слабости, сонливости, а иногда — ощущением эйфории.
Причём чем энергозатратнее протекала I фаза стресса, тем более выражены симптомы во II фазе. Так, чем стремительнее развивалась адреналиновая волна и чем дольше она сохранялась, тем тяжелее и продолжительнее последующее восстановление:
• выраженное ощущение усталости;
• общая слабость и заторможенность;
• эпизоды временного забытья;
• временная неспособность к интенсивной физической и умственной деятельности;
• снижение способности к запоминанию и концентрации внимания;
• отчуждённость от окружающего, эмоциональная отстранённость;
• лёгкая нервозность и негативизм, обусловленные снижением произвольного контроля поведения;
• ощущение внутреннего жара, повышение температуры кожных покровов, гиперемия лица («горящие» щёки и уши);
• усиленная потливость, красный дермографизм;
• ощущение тяжести в конечностях, снижение мелкой моторики (пальцы «толстые» и непослушные);
• субъективное чувство стеснённости и сырости в обуви;
• возможная синюшность кожи на кистях и стопах;
• артериальная гипотония, лабильный мягкий пульс;
• полиурия;
• усиление перистальтики кишечника и метеоризм (как следствие усиленной желудочной секреции);
• чувство выраженного голода, особенно стремление к сладкому;
• слюнотечение;
• рези или неприятные ощущения в верхней половине живота;
• заложенность носа, слизистые выделения из полости носа.
В нормальных условиях в конце «отходняка» происходит высвобождение соматотропного гормона. Это приводит к постепенной блокировке некоторых эффектов инсулина, нормализуя уровень глюкозы в кровотоке.
В результате, к завершению II — вагоинсулярной — фазы гомеостаз полностью восстанавливается, и организм вновь обретает готовность к симпато-адреналовой мобилизации в ходе очередного поведенческого цикла.
05.2.3. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
Стресс-реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях. Регулярные тренировки в условиях, приближенных к экстремальным, способствуют продлению фазы рационального реагирования и наращиванию пластичности в поведении.
Примечательно, что при предрасположенности к любому типу реагирования начальный этап острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды, адреналиновый тип «накрывает» гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Норадреналиновый тип, способный отодвигать точку адреналового срыва во времени, характеризуется быстрым закреплением узкоспециализированных стратегий во время взросления, которые затем, во взрослой жизни трудно модифицируются. Адреналиновый же тип вынужден постоянно учиться и адаптироваться к изменяющимся условиям, расширяя диапазон реакций и способов выживания. И это является преимуществом, поскольку имеется возможность развивать норадреналиновые стратегии.
Интересно, что все люди рождаются с выраженным норадреналиновым механизмом, обеспечивающим прохождение родового стресса. Во время родов концентрация норадреналина в крови новорождённого возрастает в 200–1500 раз. Однако по мере роста и необходимости в развитии более гибкой модели адаптации, организм переходит на адреналиновый тип, который обеспечивает обучаемость.
Если во время взросления, переход от адреналинового к норадреналиновому типу адаптации не осуществляется своевременно (в подростковом возрасте), у человека развивается психическая неустойчивость, склонность к срывам во взрослом возрасте, а также истероидные и неврастенические формы регрессии.
В рамках психотерапевтической работы особенно важным является осознание и переработка устойчивых, но неэффективных адреналиновых реакций, закреплённых в условиях раннего возраста, в которых проявление агрессии под запретом, а побег приобретает форму подчинения (например, в социальных или семейных контекстах). А поскольку такой прогрессирующий стресс приводит к активации не только β-, но и α-адренорецепторов, это ещё больше снижает способность к осмысленному поведению в стрессовых ситуациях.
В этом случае даже у изначально устойчивых индивидов наблюдаются эмоциональные срывы, представляющие собой вспышки электро-гормонального освобождения.
Такие моменты срыва можно рассматривать как механизм экстренной разрядки, при которой правильно организованные практики достижения «точки срыва» (в том числе ритуализированное «погребение воина») не просто помогают «скинуть давление», но и подключить волевые механизмы адаптации, повышая общую стрессоустойчивость.
Периодическая потребность в «перезагрузке» системы адаптации выражается в стремлении к риску, к пограничным ситуациям, несущим в себе возможность преодоления и опыта победы. Такие эпизоды не являются патологией, а представляют собой естественный механизм биопсихологической регуляции.
Стресс-реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях. Регулярные тренировки в условиях, приближенных к экстремальным, способствуют продлению фазы рационального реагирования и наращиванию пластичности в поведении.
Примечательно, что при предрасположенности к любому типу реагирования начальный этап острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды, адреналиновый тип «накрывает» гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Норадреналиновый тип, способный отодвигать точку адреналового срыва во времени, характеризуется быстрым закреплением узкоспециализированных стратегий во время взросления, которые затем, во взрослой жизни трудно модифицируются. Адреналиновый же тип вынужден постоянно учиться и адаптироваться к изменяющимся условиям, расширяя диапазон реакций и способов выживания. И это является преимуществом, поскольку имеется возможность развивать норадреналиновые стратегии.
Интересно, что все люди рождаются с выраженным норадреналиновым механизмом, обеспечивающим прохождение родового стресса. Во время родов концентрация норадреналина в крови новорождённого возрастает в 200–1500 раз. Однако по мере роста и необходимости в развитии более гибкой модели адаптации, организм переходит на адреналиновый тип, который обеспечивает обучаемость.
Если во время взросления, переход от адреналинового к норадреналиновому типу адаптации не осуществляется своевременно (в подростковом возрасте), у человека развивается психическая неустойчивость, склонность к срывам во взрослом возрасте, а также истероидные и неврастенические формы регрессии.
В рамках психотерапевтической работы особенно важным является осознание и переработка устойчивых, но неэффективных адреналиновых реакций, закреплённых в условиях раннего возраста, в которых проявление агрессии под запретом, а побег приобретает форму подчинения (например, в социальных или семейных контекстах). А поскольку такой прогрессирующий стресс приводит к активации не только β-, но и α-адренорецепторов, это ещё больше снижает способность к осмысленному поведению в стрессовых ситуациях.
В этом случае даже у изначально устойчивых индивидов наблюдаются эмоциональные срывы, представляющие собой вспышки электро-гормонального освобождения.
Такие моменты срыва можно рассматривать как механизм экстренной разрядки, при которой правильно организованные практики достижения «точки срыва» (в том числе ритуализированное «погребение воина») не просто помогают «скинуть давление», но и подключить волевые механизмы адаптации, повышая общую стрессоустойчивость.
Периодическая потребность в «перезагрузке» системы адаптации выражается в стремлении к риску, к пограничным ситуациям, несущим в себе возможность преодоления и опыта победы. Такие эпизоды не являются патологией, а представляют собой естественный механизм биопсихологической регуляции.
05.2.4. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
В ходе эволюции человеческого сознания оно вынужденно приобрело коллективную форму бытия, наполненную множеством специфических форм отношения, к ситуациям, порождённым социальным контекстом, и не соответствующих исходной биологической задаче системы выживания.
То есть, происходят ситуации, которые объективно не несут угрозы жизни, однако воспринимаются психикой, как критические, требующие мобилизации всех ресурсов — как если бы субъект находился под угрозой неминуемой гибели.
Подобная форма реагирования, не ведущая к разрешению стресса, как правило, не обеспечивает желаемого исхода, а, напротив, запускает многократное повторение неэффективного паттерна (когда стратегия не меняется, только возрастает сила реакции), что ведёт к экспоненциальному истощению ресурсов организма.
Такая патологическая обстоятельность формирует у человека хронический тип стресс-реакции, связанный с длительной и неуспешной адаптацией к однотипным, повторяющимся социальным стимулам, воспринимаемым как угроза.
Со временем эта форма адаптации перестаёт ограничиваться лишь нейроэндокринными или поведенческими сдвигами: она закрепляется на уровне органических и структурных изменений. Это может проявляться в виде соматических заболеваний, устойчивых функциональных нарушений, а позднее — морфологических поражений.
Разумеется, глубина, и тяжесть физиологических состояний напрямую зависят от интенсивности, продолжительности и непрерывности стрессового воздействия.
Но если нас интересует не только уровень исполнительных механизмов, но и управляющих, в рамках психотерапевтического анализа мы обязаны принимать во внимание и обстоятельства стресса и обстоятельства, формировавшие отношение к оному.
Часто именно это отношение — закостеневшее, неосознанное, не эффективное, но повторяемое, делает стресс хроническим, нерешённым ни на уровне смыслов, ни на уровне физиологических механизмов, продолжающих поддерживать его в теле и сознании.
Такое отношение - продукт ложных ассоциативных связей, возникающих между социальным содержанием события и биологически детерминированной системой экстренного реагирования.
Оно требует изменений и переработки в новый тип поведения, которые не только необходимо поддерживать и укреплять, но и хотя бы начать, сделав первый шаг. И для кого-то этим шагом может быть мягкое и медленное соприкосновение с темой страха.
А кому-то требуются более внушительные и быстрые методы терапевтического столкновения со стрессом.
В ходе эволюции человеческого сознания оно вынужденно приобрело коллективную форму бытия, наполненную множеством специфических форм отношения, к ситуациям, порождённым социальным контекстом, и не соответствующих исходной биологической задаче системы выживания.
То есть, происходят ситуации, которые объективно не несут угрозы жизни, однако воспринимаются психикой, как критические, требующие мобилизации всех ресурсов — как если бы субъект находился под угрозой неминуемой гибели.
Подобная форма реагирования, не ведущая к разрешению стресса, как правило, не обеспечивает желаемого исхода, а, напротив, запускает многократное повторение неэффективного паттерна (когда стратегия не меняется, только возрастает сила реакции), что ведёт к экспоненциальному истощению ресурсов организма.
Такая патологическая обстоятельность формирует у человека хронический тип стресс-реакции, связанный с длительной и неуспешной адаптацией к однотипным, повторяющимся социальным стимулам, воспринимаемым как угроза.
Со временем эта форма адаптации перестаёт ограничиваться лишь нейроэндокринными или поведенческими сдвигами: она закрепляется на уровне органических и структурных изменений. Это может проявляться в виде соматических заболеваний, устойчивых функциональных нарушений, а позднее — морфологических поражений.
Разумеется, глубина, и тяжесть физиологических состояний напрямую зависят от интенсивности, продолжительности и непрерывности стрессового воздействия.
Но если нас интересует не только уровень исполнительных механизмов, но и управляющих, в рамках психотерапевтического анализа мы обязаны принимать во внимание и обстоятельства стресса и обстоятельства, формировавшие отношение к оному.
Часто именно это отношение — закостеневшее, неосознанное, не эффективное, но повторяемое, делает стресс хроническим, нерешённым ни на уровне смыслов, ни на уровне физиологических механизмов, продолжающих поддерживать его в теле и сознании.
Такое отношение - продукт ложных ассоциативных связей, возникающих между социальным содержанием события и биологически детерминированной системой экстренного реагирования.
Оно требует изменений и переработки в новый тип поведения, которые не только необходимо поддерживать и укреплять, но и хотя бы начать, сделав первый шаг. И для кого-то этим шагом может быть мягкое и медленное соприкосновение с темой страха.
А кому-то требуются более внушительные и быстрые методы терапевтического столкновения со стрессом.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Как говорят классики: «етить, - что намъ суждено»
06. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ.
Ты даже не представляешь.
Когда ты поднимаешься в гору, неизбежно устремляешь взгляд к вершине и воображаешь, каково будет стоять на самом верху. Однако, оказавшись в пункте назначения, вдруг понимаешь: реальность мало похожа на представлявшуюся(прошедшее время, женский род, винительный падеж ) картину.
На вершине всё иначе.
И меняется не только взгляд на собственно вершину; иначе начинает восприниматься и пройденный путь. То, что внизу казалось важным или пугающим, с высоты выглядит ничтожным. Даже самые сильные страхи, казавшиеся непреодолимыми, обращаются в пустяки по сравнению с тем, что действительно переживаешь на вершине.
Именно так я описал бы сдвиг восприятия, который наступает после прохождения практики «погребение воина».
Перед своим первым спуском в импровизированную могилу я спрашивал себя: что буду чувствовать под землёй? Как перенесу этот экстремальный опыт? Теми же вопросами задаются все, кто уже сейчас готовится к такому погружению.
Для них я публикую ключевые фрагменты книги о стрессоустойчивости и депривационных техниках. Нарочно излагаю материал поверхностно, но точно: о символическом значении смерти, о страхе, возникающем каждый раз, когда мы думаем о смерти, хотя объективно она нам не угрожает. Я однозначно указываю на ошибочность представлений, вызывающую неадекватные реакции на социальные явления, и так же однозначно утверждаю: эти ассоциации преодолимы — что подтверждается как нейрохимией и физиологией стресса, так и богатейшим культурным и психотерапевтическим опытом.
Всё это органично соединилось в инициативной практике «погребения воина».
Я постарался объяснить предельно ясно, не упустив ни одной существенной детали, чего следует ожидать в могиле. Если изложенное всё таки осталось туманным, вот описание «на пальцах», понятное даже ребёнку.
С первой лопатой земли, упавшей на закрытое саваном лицо, тело — плод сотен миллионов лет эволюции — холодно констатирует: ты погибаешь. За этой трезвой оценкой следует цунами адреналина, испытывающее на прочность другое, столь же трезвое убеждение: тебя выкопают. Если вера в спасение рушится, страх захлёстывает, и ты, не прося вынести тебя наверх, остаёшься в могиле, наступит миг, когда химические ресурсы страха иссякнут.
Начнётся вторая фаза стресса — бессилие, принятие худшего и одновременно абсолютный покой, на фоне которого всё в уме становится соразмерным действительности. Словно смотришь на жизнь через чистое, протёртое стекло.
В этой фазе стресса, начинается подлинная работа с бессознательным, поскольку не остаётся никаких сил к сопротивлению и контролю состояния. И для того, чтобы эта работа прошла эффективно, вся практика проходит при моей полной поддержке. Поскольку важно не усугубить стресс, а трансформировать в новое отношение к жизненным трудностям, которые не имеют ничего общего со смертью.
Если же адреналиновая волна не настигла, и ты остался, что называется "при своих" - сохранил самообладание, возможно требуется более внушительная стрессовая нагрузка. Но стоит ли улучшать то, что и так работает? В любом случае практика спровоцирует пересмотр актальных эпизодов личной истории.
По-настоящему ты понимаешь это только соприкоснувшись со смертью «на мизинчиках».
В конце-концов, отключать реакцию бегства в тех ситуациях, где необходимо спасать свою жизнь, будет избыточной крайностью. Лично я, не смотря на спокойное отношение к подобным депривационным нагрузкам, получил необходимую калибровку адреналиновой системы и стал спокойнее относится к тем безобидным бытовым ситуациям, которые "сносили мне башню", при том, что реальные ситуации, угрожавшие жизни, таковыми не воспринимались.
Теперь, осознав это, перечитай весь цикл текстов с начала — возможно, ты не только почувствуешь, зачем идти со мной, но и по настоящему поймёшь это.
И как ты, вероятно, догадался, на конец июля замышляется нечто грандиозное в камерном формате и очень комфортных условиях.
Теоретические детали уже изложены, перейдём к организационным вопросам предстоящего перехода.
Ты даже не представляешь.
Когда ты поднимаешься в гору, неизбежно устремляешь взгляд к вершине и воображаешь, каково будет стоять на самом верху. Однако, оказавшись в пункте назначения, вдруг понимаешь: реальность мало похожа на представлявшуюся
На вершине всё иначе.
И меняется не только взгляд на собственно вершину; иначе начинает восприниматься и пройденный путь. То, что внизу казалось важным или пугающим, с высоты выглядит ничтожным. Даже самые сильные страхи, казавшиеся непреодолимыми, обращаются в пустяки по сравнению с тем, что действительно переживаешь на вершине.
Именно так я описал бы сдвиг восприятия, который наступает после прохождения практики «погребение воина».
Перед своим первым спуском в импровизированную могилу я спрашивал себя: что буду чувствовать под землёй? Как перенесу этот экстремальный опыт? Теми же вопросами задаются все, кто уже сейчас готовится к такому погружению.
Для них я публикую ключевые фрагменты книги о стрессоустойчивости и депривационных техниках. Нарочно излагаю материал поверхностно, но точно: о символическом значении смерти, о страхе, возникающем каждый раз, когда мы думаем о смерти, хотя объективно она нам не угрожает. Я однозначно указываю на ошибочность представлений, вызывающую неадекватные реакции на социальные явления, и так же однозначно утверждаю: эти ассоциации преодолимы — что подтверждается как нейрохимией и физиологией стресса, так и богатейшим культурным и психотерапевтическим опытом.
Всё это органично соединилось в инициативной практике «погребения воина».
Я постарался объяснить предельно ясно, не упустив ни одной существенной детали, чего следует ожидать в могиле. Если изложенное всё таки осталось туманным, вот описание «на пальцах», понятное даже ребёнку.
С первой лопатой земли, упавшей на закрытое саваном лицо, тело — плод сотен миллионов лет эволюции — холодно констатирует: ты погибаешь. За этой трезвой оценкой следует цунами адреналина, испытывающее на прочность другое, столь же трезвое убеждение: тебя выкопают. Если вера в спасение рушится, страх захлёстывает, и ты, не прося вынести тебя наверх, остаёшься в могиле, наступит миг, когда химические ресурсы страха иссякнут.
Начнётся вторая фаза стресса — бессилие, принятие худшего и одновременно абсолютный покой, на фоне которого всё в уме становится соразмерным действительности. Словно смотришь на жизнь через чистое, протёртое стекло.
В этой фазе стресса, начинается подлинная работа с бессознательным, поскольку не остаётся никаких сил к сопротивлению и контролю состояния. И для того, чтобы эта работа прошла эффективно, вся практика проходит при моей полной поддержке. Поскольку важно не усугубить стресс, а трансформировать в новое отношение к жизненным трудностям, которые не имеют ничего общего со смертью.
Если же адреналиновая волна не настигла, и ты остался, что называется "при своих" - сохранил самообладание, возможно требуется более внушительная стрессовая нагрузка. Но стоит ли улучшать то, что и так работает? В любом случае практика спровоцирует пересмотр актальных эпизодов личной истории.
По-настоящему ты понимаешь это только соприкоснувшись со смертью «на мизинчиках».
В конце-концов, отключать реакцию бегства в тех ситуациях, где необходимо спасать свою жизнь, будет избыточной крайностью. Лично я, не смотря на спокойное отношение к подобным депривационным нагрузкам, получил необходимую калибровку адреналиновой системы и стал спокойнее относится к тем безобидным бытовым ситуациям, которые "сносили мне башню", при том, что реальные ситуации, угрожавшие жизни, таковыми не воспринимались.
Теперь, осознав это, перечитай весь цикл текстов с начала — возможно, ты не только почувствуешь, зачем идти со мной, но и по настоящему поймёшь это.
И как ты, вероятно, догадался, на конец июля замышляется нечто грандиозное в камерном формате и очень комфортных условиях.
Теоретические детали уже изложены, перейдём к организационным вопросам предстоящего перехода.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Когда-то @Ataranov0303 был моим проводником в практику "погребения". Да и сейчас он им остаётся. 5 лет назад мы вместе записали прямой эфир по этой теме и я хочу предоставить вам ключевые фрагменты в виде небольшого подкаста.
Там, в живой манере, мы затронули моменты, которые важно осознавать при подготовке к практике. Сейчас я тоже являюсь проводником в могилу.
- Хотя, я в принципе проводник по твоему внутреннему аду, почему бы и тогда и не в нее.
Поэтому я обрастил ритуал дополнительными приятными обстоятельствами шикарной локации, и получился целый однодневный выезд. На который я возьму 4-х человек в начале августа или конце июля (выясняю).
Так же, я уже накидал текста на небольшую, 50-ти страничную книжку, которая посвящена теме социального стресса с позиции наших представлений о смерти, биохимии и психофизики. И книжка станет мануалом для тех, кто хочет выжать максимум из депривационных техник в психотерапии.
Таран не возражал. И пожелал всем приятного просмотра!
Там, в живой манере, мы затронули моменты, которые важно осознавать при подготовке к практике. Сейчас я тоже являюсь проводником в могилу.
- Хотя, я в принципе проводник по твоему внутреннему аду, почему бы и тогда и не в нее.
Поэтому я обрастил ритуал дополнительными приятными обстоятельствами шикарной локации, и получился целый однодневный выезд. На который я возьму 4-х человек в начале августа или конце июля (выясняю).
Так же, я уже накидал текста на небольшую, 50-ти страничную книжку, которая посвящена теме социального стресса с позиции наших представлений о смерти, биохимии и психофизики. И книжка станет мануалом для тех, кто хочет выжать максимум из депривационных техник в психотерапии.
Таран не возражал. И пожелал всем приятного просмотра!
Только на последней странице ты узнаешь, что убийцей был дворецкий.
Мне бы хотелось, чтобы в один из тех ясных, тёплых вечеров, какие дарит только зрелое лето, мы, пятеро, собрались вместе. Не спеша, без суеты, сели бы в удобный экипаж — современный, как требуют новые времена, — и ровно через час добрались бы до места, где заканчивается дорога, и начинается путешествие. Путь — не в пространстве, а вглубь себя.
Это то время суток, когда солнце, утомлённое дневной стражей, уже не греет, а провожает — одним только ласковым, полусонным глазом, выглядывая из-за горизонта. Усадьба в лесу, укрытая кронами и вечерней тенью, приглашает к тёплому ужину, в котором больше участия, чем роскоши. Мы растворимся в этом пространстве, в его гостеприимстве, в себе, и в дыхании леса. Познакомимся не только именами, но и целями. И, насытившись этим знакомством, каждый удалится в свою комнату — не просто ночевать, но быть в уединении с собственными мыслями, чувствами, ожиданиями.
Утро начнётся движением — лёгким, но наполненным смыслом. Пробуждение духа через тело. В девять — завтрак. А в десять — мы соберёмся вместе и начнём общую работу: внутренним движением — телесно-ориентированной психодинамикой, в которой хаос перестаёт быть врагом, а становится строительным материалом. Мы дадим себе шанс раскрыться — каждый, как может. И то, что раскроется, будет не страшным, а необходимым.
Это не просто практика. Это — труд. Глубокий, телесный, смысловой. Работа с собой, ради себя, но в присутствии других. Ведь только в присутствии другого человек по-настоящему обретает самого себя.
Когда будем готовы, мы пойдём в особое место, скрытое в лесной тишине. Там состоится апогей. Каждый встретится с тем, чего боится, и тем самым — с собой. Я не стану описывать, как это будет. Да и невозможно это описать. Такое не рассказывают — это проживают. И только прожившему ясно, как он это сделал. Но могу сказать одно: это сказка со счастливым концом.
А вечером, после — баня. Не как развлечение, а как обряд возвращения: к телу, к покою, к теплу. Под веником — как под руками доброго духа — человек наполняется. Не шумом, не словами, а тем, что нельзя выразить — ресурсом, как теперь говорят. А проще — душой.
После ужина мы уснём. Просто, тихо, как засыпают те, кто сделал что-то важное. А утром — снова зарядка, завтрак и путь домой. Но домой вернётся уже не тот, кто уезжал.
Так я вижу выезд, который назвал «Деконструкция смерти» — мой акт творчества (я даже написал текста на книжку около 50 страниц). Но я не хочу делать его в одиночку. Это должно стать сотворчеством. Поэтому я жду. Не тех, кто ищет остроты, не зевак. А тех, кто готов. Пока их не пришло ни одного. Но я не теряю веры.
Проект переходит в режим ожидания желающих раскрыть тайну своего страха и его возможностей.
ВСЕ ВОПРОСЫ В ЛИЧКУ
Мне бы хотелось, чтобы в один из тех ясных, тёплых вечеров, какие дарит только зрелое лето, мы, пятеро, собрались вместе. Не спеша, без суеты, сели бы в удобный экипаж — современный, как требуют новые времена, — и ровно через час добрались бы до места, где заканчивается дорога, и начинается путешествие. Путь — не в пространстве, а вглубь себя.
Это то время суток, когда солнце, утомлённое дневной стражей, уже не греет, а провожает — одним только ласковым, полусонным глазом, выглядывая из-за горизонта. Усадьба в лесу, укрытая кронами и вечерней тенью, приглашает к тёплому ужину, в котором больше участия, чем роскоши. Мы растворимся в этом пространстве, в его гостеприимстве, в себе, и в дыхании леса. Познакомимся не только именами, но и целями. И, насытившись этим знакомством, каждый удалится в свою комнату — не просто ночевать, но быть в уединении с собственными мыслями, чувствами, ожиданиями.
Утро начнётся движением — лёгким, но наполненным смыслом. Пробуждение духа через тело. В девять — завтрак. А в десять — мы соберёмся вместе и начнём общую работу: внутренним движением — телесно-ориентированной психодинамикой, в которой хаос перестаёт быть врагом, а становится строительным материалом. Мы дадим себе шанс раскрыться — каждый, как может. И то, что раскроется, будет не страшным, а необходимым.
Это не просто практика. Это — труд. Глубокий, телесный, смысловой. Работа с собой, ради себя, но в присутствии других. Ведь только в присутствии другого человек по-настоящему обретает самого себя.
Когда будем готовы, мы пойдём в особое место, скрытое в лесной тишине. Там состоится апогей. Каждый встретится с тем, чего боится, и тем самым — с собой. Я не стану описывать, как это будет. Да и невозможно это описать. Такое не рассказывают — это проживают. И только прожившему ясно, как он это сделал. Но могу сказать одно: это сказка со счастливым концом.
А вечером, после — баня. Не как развлечение, а как обряд возвращения: к телу, к покою, к теплу. Под веником — как под руками доброго духа — человек наполняется. Не шумом, не словами, а тем, что нельзя выразить — ресурсом, как теперь говорят. А проще — душой.
После ужина мы уснём. Просто, тихо, как засыпают те, кто сделал что-то важное. А утром — снова зарядка, завтрак и путь домой. Но домой вернётся уже не тот, кто уезжал.
Так я вижу выезд, который назвал «Деконструкция смерти» — мой акт творчества (я даже написал текста на книжку около 50 страниц). Но я не хочу делать его в одиночку. Это должно стать сотворчеством. Поэтому я жду. Не тех, кто ищет остроты, не зевак. А тех, кто готов. Пока их не пришло ни одного. Но я не теряю веры.
Проект переходит в режим ожидания желающих раскрыть тайну своего страха и его возможностей.
ВСЕ ВОПРОСЫ В ЛИЧКУ
"ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ". (финал повествования)
Хотя, вообще-то, это обобщение больше похоже на предисловие. В любом случае, "цикл смерти"" заканчивается.
Психическая зрелость – это гормональное соответствие возрасту и жизненным задачам. Проще говоря, это стрессоустойчивость, поэтому - это не возраст, не биография и не набор социальных атрибутов. Это прежде всего способность переносить внутреннее напряжение, не впадая в паническую мобилизацию, — способность не включать адреналин до срока.
Современное человечество поставлено в ситуацию тотального ускорения: скорость социальных, технологических и сенсорных изменений превышает ресурс адаптивной нейроэндокринной стабилизации. В этих условиях становится фатальной неспособность удержать организм в фазе волевого контроля, то есть в норадреналиновом режиме реагирования, до тех пор, пока не будет выработана адекватная стратегия ответа.
Точка срыва, или переход в адреналиновый тип реагирования, представляет собой не просто физиологический факт, а биологическую границу между размышлением и рефлексом, между субъектностью и автоматизмом. А значит — между порядком жизни и смертельным хаосом.
Человеческий организм запрограммирован на динамический цикл смены стратегий. В младенчестве — доминирует норадреналиновая мобилизация, ориентированная на целенаправленную борьбу. Далее, в процессе социализации, особенно в детском возрасте, включается адреналиновая конституция — как стратегия быстрого, реактивного приспособления.
N.B.: И только при созревании субъективного начала возможен возврат к норадреналиновой модели, но уже не врождённой, а осмысленно освоенной.
В этой книге описана депривационная практика психофизиологического перехода «Погребение Воина». По сути — это инициационный ритуал, моделирующий переход от детерминированного страха к автономной зрелости, от биологической реакции к экзистенциальной позиции.
Методология практики основана на понимании гормонального ритма зрелости, фазовой организации стресс-ответа, роли физической, сенсорной и когнитивной депривации в пробуждении глубинных уровней адаптивного резерва.
Особое внимание я обращаю не только на ультимативный, но безопасный способ симулировать границу между жизнью и смертью, вызвать состояние глубинного страха и научиться проживать его без потери субъектности.
Старые культуры имели свои практики. Сегодня, в эпоху нейролептиков, технологической и наркотической апатии, утрачена не только форма, но и сама потребность в инициации. Между тем, не пройдя своей границы, человек остаётся подростком. Он может иметь детей, дипломы, статусы — но может продолжать жить в адреналиновом тупике, и потому болеть, стареть и страдать по сценарию, который никогда не писал сам.
А всё потому, что никто из нас, живущих, не знает что такое смерть, хотя думает, что боится именно её.
Хотя, вообще-то, это обобщение больше похоже на предисловие. В любом случае, "цикл смерти"" заканчивается.
Психическая зрелость – это гормональное соответствие возрасту и жизненным задачам. Проще говоря, это стрессоустойчивость, поэтому - это не возраст, не биография и не набор социальных атрибутов. Это прежде всего способность переносить внутреннее напряжение, не впадая в паническую мобилизацию, — способность не включать адреналин до срока.
Современное человечество поставлено в ситуацию тотального ускорения: скорость социальных, технологических и сенсорных изменений превышает ресурс адаптивной нейроэндокринной стабилизации. В этих условиях становится фатальной неспособность удержать организм в фазе волевого контроля, то есть в норадреналиновом режиме реагирования, до тех пор, пока не будет выработана адекватная стратегия ответа.
Точка срыва, или переход в адреналиновый тип реагирования, представляет собой не просто физиологический факт, а биологическую границу между размышлением и рефлексом, между субъектностью и автоматизмом. А значит — между порядком жизни и смертельным хаосом.
Человеческий организм запрограммирован на динамический цикл смены стратегий. В младенчестве — доминирует норадреналиновая мобилизация, ориентированная на целенаправленную борьбу. Далее, в процессе социализации, особенно в детском возрасте, включается адреналиновая конституция — как стратегия быстрого, реактивного приспособления.
N.B.: И только при созревании субъективного начала возможен возврат к норадреналиновой модели, но уже не врождённой, а осмысленно освоенной.
В этой книге описана депривационная практика психофизиологического перехода «Погребение Воина». По сути — это инициационный ритуал, моделирующий переход от детерминированного страха к автономной зрелости, от биологической реакции к экзистенциальной позиции.
Методология практики основана на понимании гормонального ритма зрелости, фазовой организации стресс-ответа, роли физической, сенсорной и когнитивной депривации в пробуждении глубинных уровней адаптивного резерва.
Практика включает:
• психоподготовку: формирование поля доверия, рационализацию целей, раскрытие динамики "личного мифа";
• двигательную и энергетическую активацию: мобилизацию нейровегетативных механизмов;
• погружение в инициационный стресс: моделирование контролируемого процесса гормонального срыва, запускающего естественные формы адаптации;
• ресурсирование: восстановление и укоренение нового телесно-психического состояния.
Особое внимание я обращаю не только на ультимативный, но безопасный способ симулировать границу между жизнью и смертью, вызвать состояние глубинного страха и научиться проживать его без потери субъектности.
Старые культуры имели свои практики. Сегодня, в эпоху нейролептиков, технологической и наркотической апатии, утрачена не только форма, но и сама потребность в инициации. Между тем, не пройдя своей границы, человек остаётся подростком. Он может иметь детей, дипломы, статусы — но может продолжать жить в адреналиновом тупике, и потому болеть, стареть и страдать по сценарию, который никогда не писал сам.
А всё потому, что никто из нас, живущих, не знает что такое смерть, хотя думает, что боится именно её.
Кажется, во мне кто-то умер.
Смертью смерть поправ, вернёмся к символу жизни. Ибо, пока проект «деконструкция смерти» терпеливо ждёт своих, бескомпромиссно ограждая от своего влияния посторонних, жизнь на месте не стоит.
Я пошёл учиться на психолога.
Когда учишься, путь ведёт не всегда вверх — к более сложным знаниям. Порой он возвращает к уже пройденным темам или к тем, что на первый взгляд кажутся более примитивными. Но именно там, в основе, можно обнаружить те структуры, без которых невозможна ни желаемая высота, ни необходимая глубина.
Соприкоснувшись с телесными механизмами мышления, я осознал: пришло время овладеть педагогическим навыком психологического консультирования — в соответствии с теми требованиями, которые предъявляет профессиональное сообщество.
Моей сильнейшей стороной всегда оставалась слаженная работа рук, разума и речи. Телесная работа — моя отточенная профессиональная компетенция. А вот искусству убеждения я учился в «красной зоне» — там, где общение чаще напоминает не диалог, а манипуляцию, принуждение, директивное внушение.
Моим девизом долгое время оставалось выражение: «Хочешь сделать быстро — иди по прямой».
Такой подход, безусловно, эффективен в плане контроля и быстрого достижения результата. Но в пространстве психологической поддержки вербальная и интеллектуальная агрессия оказывается уместной для исчезающего меньшинства.
И потому я принял решение научиться иному измерению человеческого общения. Не для того, чтобы ускорить процесс любой ценой, а чтобы расширить диапазон взаимодействия. Чтобы научиться создавать пространство, способное не подавлять, а поддерживать волю. Давать процессу ровно столько времени, сколько нужно клиенту, а не столько, сколько удобно мне.
Парадоксально, но стремясь к большей эффективности, я пришёл к согласию с удлинением сроков терапии. Я больше не отвергаю мягкий и бережный подход — и в психологическом, и в материальном смысле. Поэтому я решил получить соответствующее образование.
С августа тактика приёма меняется и обогащается новыми методами. Я выстраиваю более гибкую, живую модель взаимодействия, в которой найдётся место и моему авторскому проекту — делу, которое я с полным правом называю своим детищем. Это воплощение давней мечты: обучать людей самостоятельной, осознанной работе с психофизиологической материей — и наблюдать, как они достигают результатов, сопоставимых, а порой и превосходящих те, что мы получаем на сеансах остеопатии, психотерапии и других формах работы с телом и сознанием.
Подробности далее.
P.S.: фото из далёкого 2015
Смертью смерть поправ, вернёмся к символу жизни. Ибо, пока проект «деконструкция смерти» терпеливо ждёт своих, бескомпромиссно ограждая от своего влияния посторонних, жизнь на месте не стоит.
Я пошёл учиться на психолога.
Когда учишься, путь ведёт не всегда вверх — к более сложным знаниям. Порой он возвращает к уже пройденным темам или к тем, что на первый взгляд кажутся более примитивными. Но именно там, в основе, можно обнаружить те структуры, без которых невозможна ни желаемая высота, ни необходимая глубина.
Соприкоснувшись с телесными механизмами мышления, я осознал: пришло время овладеть педагогическим навыком психологического консультирования — в соответствии с теми требованиями, которые предъявляет профессиональное сообщество.
Моей сильнейшей стороной всегда оставалась слаженная работа рук, разума и речи. Телесная работа — моя отточенная профессиональная компетенция. А вот искусству убеждения я учился в «красной зоне» — там, где общение чаще напоминает не диалог, а манипуляцию, принуждение, директивное внушение.
Моим девизом долгое время оставалось выражение: «Хочешь сделать быстро — иди по прямой».
Такой подход, безусловно, эффективен в плане контроля и быстрого достижения результата. Но в пространстве психологической поддержки вербальная и интеллектуальная агрессия оказывается уместной для исчезающего меньшинства.
И потому я принял решение научиться иному измерению человеческого общения. Не для того, чтобы ускорить процесс любой ценой, а чтобы расширить диапазон взаимодействия. Чтобы научиться создавать пространство, способное не подавлять, а поддерживать волю. Давать процессу ровно столько времени, сколько нужно клиенту, а не столько, сколько удобно мне.
Парадоксально, но стремясь к большей эффективности, я пришёл к согласию с удлинением сроков терапии. Я больше не отвергаю мягкий и бережный подход — и в психологическом, и в материальном смысле. Поэтому я решил получить соответствующее образование.
С августа тактика приёма меняется и обогащается новыми методами. Я выстраиваю более гибкую, живую модель взаимодействия, в которой найдётся место и моему авторскому проекту — делу, которое я с полным правом называю своим детищем. Это воплощение давней мечты: обучать людей самостоятельной, осознанной работе с психофизиологической материей — и наблюдать, как они достигают результатов, сопоставимых, а порой и превосходящих те, что мы получаем на сеансах остеопатии, психотерапии и других формах работы с телом и сознанием.
Подробности далее.
Иному человеку достаточно доброго слова, чтобы в нём распутался узел собственных заблуждений, порождающих как телесные нарушения, так и жизненные сложности. А кому-то и четырёх сеансов телесно-ориентированной терапии недостаточно, чтобы сдвинуть ситуацию с мёртвой точки.
Признаки нездоровья — будь то умственного, житейского или физического — даже при внешнем сходстве у разных людей имеют различное содержание. Кто-то пришёл к симптому недавно, а кто-то шёл к нему большую часть жизни, шаг за шагом выстраивая сложнейшую систему компенсаций.
Мы не одинаковы — ни физически, ни психологически. И подогнать всех под один тактический шаблон невозможно. Медицинская система — тому подтверждение. Но, справедливости ради, стоит признать: она и не обязана быть гибкой. Человеческое счастье не входит в её непосредственные задачи. Её цель — обеспечение жизнеспособности популяции и выживание нации.
Именно поэтому существует иная, более гибкая система — отношения между клиентом и психологом, где фокус сдвинут с масштабов общественной материи на уровень индивидуального человеческого опыта. И надо отдать должное нашему государству: оно создаёт условия для существования и развития терапевтических практик, комплементарных официальной медицине, — тех, что действительно приносят пользу обществу.
А поскольку и эта сфера человеческой деятельности в ближайшем будущем окажется под более строгим контролем закона, я и решил, так сказать, натурализоваться в своей профессиональной области.
Я — выходец из медицинской системы. Мне хорошо знакома её кухня. Но за шестнадцать лет практики у меня сложилось не просто «мнение» о так называемой остеопатии (мнение может быть у любого), а выработалась стройная концепция — основанная на научном и натурфилософском подходе.
И чтобы она не утонула в навозе экспертных высказываний модных бьюти-блогеров, я решил изложить её в виде фундаментальной работы, которая в будущем, надеюсь, приобретёт общественный вес.
И хотя эта концепция напрямую связана с физиологией, ввиду инерции существующей системы я счёл возможным — а может быть, даже необходимым — встроить идеомоторную гипотезу в контекст психологии. Поскольку, как я уже не раз отмечал, психология в её современном виде лишена предмета своего исследования в строгом научном смысле. А потому — наукой не является.
Я же, кажется, обнаружил путь, который позволяет не только обрести подлинную предметность в психологии, но и открыть перспективу математического анализа куда более глубокого, чем банальная математическая статистика.
Это — стратегия развития на ближайшие 5–7 лет. И чтобы она реализовалась так, как задумано, я решил изменить тактику работы с клиентами.
О деталях — далее.
Признаки нездоровья — будь то умственного, житейского или физического — даже при внешнем сходстве у разных людей имеют различное содержание. Кто-то пришёл к симптому недавно, а кто-то шёл к нему большую часть жизни, шаг за шагом выстраивая сложнейшую систему компенсаций.
Мы не одинаковы — ни физически, ни психологически. И подогнать всех под один тактический шаблон невозможно. Медицинская система — тому подтверждение. Но, справедливости ради, стоит признать: она и не обязана быть гибкой. Человеческое счастье не входит в её непосредственные задачи. Её цель — обеспечение жизнеспособности популяции и выживание нации.
Именно поэтому существует иная, более гибкая система — отношения между клиентом и психологом, где фокус сдвинут с масштабов общественной материи на уровень индивидуального человеческого опыта. И надо отдать должное нашему государству: оно создаёт условия для существования и развития терапевтических практик, комплементарных официальной медицине, — тех, что действительно приносят пользу обществу.
А поскольку и эта сфера человеческой деятельности в ближайшем будущем окажется под более строгим контролем закона, я и решил, так сказать, натурализоваться в своей профессиональной области.
Я — выходец из медицинской системы. Мне хорошо знакома её кухня. Но за шестнадцать лет практики у меня сложилось не просто «мнение» о так называемой остеопатии (мнение может быть у любого), а выработалась стройная концепция — основанная на научном и натурфилософском подходе.
И чтобы она не утонула в навозе экспертных высказываний модных бьюти-блогеров, я решил изложить её в виде фундаментальной работы, которая в будущем, надеюсь, приобретёт общественный вес.
И хотя эта концепция напрямую связана с физиологией, ввиду инерции существующей системы я счёл возможным — а может быть, даже необходимым — встроить идеомоторную гипотезу в контекст психологии. Поскольку, как я уже не раз отмечал, психология в её современном виде лишена предмета своего исследования в строгом научном смысле. А потому — наукой не является.
Я же, кажется, обнаружил путь, который позволяет не только обрести подлинную предметность в психологии, но и открыть перспективу математического анализа куда более глубокого, чем банальная математическая статистика.
Это — стратегия развития на ближайшие 5–7 лет. И чтобы она реализовалась так, как задумано, я решил изменить тактику работы с клиентами.
О деталях — далее.