Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Новолуние и полнолуние занимают особое место в мифотворчестве.
Они традиционно отпугивают здравый ум от попытки всерьёз учитывать, что, скажем, полнолуние — это период, когда Земля ежемесячно получает максимальный поток отражённых фотонов. То есть электромагнитного излучения.
А поскольку человеческое сознание — это, по сути, производная электрической активности нервной системы, неудивительно, что такие резкие световые пики оказывают влияние на эмоциональное состояние и поведенческие реакции.
В народе ходят слушки и приметы. Но более серьёзных системных исследований на эту тему, увы, не проводилось. И я, признаться, отнёс бы всё это к очередным фольклорным клише для доверчивых умов, если бы не собственные наблюдения:
в периоды лунного минимума и максимума "психическая ткань" действительно становится как будто более пластичной, восприимчивой, порой — оголённой.
Именно поэтому мы с @LinaAppolon (Полиной Алексеевной) особенно любим проводить групповые практики в эти дни — когда сознание словно податливее к изменениям, а внутренние процессы — глубже и прозрачнее.
Они традиционно отпугивают здравый ум от попытки всерьёз учитывать, что, скажем, полнолуние — это период, когда Земля ежемесячно получает максимальный поток отражённых фотонов. То есть электромагнитного излучения.
А поскольку человеческое сознание — это, по сути, производная электрической активности нервной системы, неудивительно, что такие резкие световые пики оказывают влияние на эмоциональное состояние и поведенческие реакции.
В народе ходят слушки и приметы. Но более серьёзных системных исследований на эту тему, увы, не проводилось. И я, признаться, отнёс бы всё это к очередным фольклорным клише для доверчивых умов, если бы не собственные наблюдения:
в периоды лунного минимума и максимума "психическая ткань" действительно становится как будто более пластичной, восприимчивой, порой — оголённой.
Именно поэтому мы с @LinaAppolon (Полиной Алексеевной) особенно любим проводить групповые практики в эти дни — когда сознание словно податливее к изменениям, а внутренние процессы — глубже и прозрачнее.
01. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ.
Чувство страха — одно из древнейших в природе человека. Оно возникло задолго до языка и мышления — из первичного импульса жизни, из упорной тяги к сохранению формы в потоке непредсказуемого, разрушающего гарантии выживания.
Однако неизвестность становится угрозой не только телу, но и непрерывности субъективной картины мира, в которой мы обитаем — как в скорлупе.
Смерть — вершина неизвестного. Поэтому вызывает самое глубокое чувство страха — одновременно в биологическом и в символическом, тесно связанных между собой измерениях: в теле и в сопряжённом с ним сознании.
А поскольку наше знание о смерти — лишь совокупность представлений, мы обратимся только к тем из них, которые действительно способны усилить нашу жизнеустойчивость — повысить биологическую и общественную эффективность.
Хотя в центре нашего внимания будут возникать преимущественно символические формы смерти, именно они — тонкими, почти неуловимыми нитями — приведут нас к биологическим рычагам воздействия на глубоко укоренившиеся, неэффективные способы жить: те, что исчерпали свою полезность, но продолжают существовать, оставаясь неизменными десятилетиями.
Символы смерти помогут нам подготовиться к безопасному соприкосновению с основами бытия — а значит, и с корнями искажённых форм существования, что десятилетиями избегали пересмотра, засев в теле и психике, как автоматизмы выживания.
Мы будем говорить о смерти — не ради смерти. А ради жизни. Рассматривая её не как метафизическую данность, а как ключ к биологическим и психологическим рычагам изменений.
Мы войдём в лабиринт смыслов, чтобы пройти его до конца. И вернуться к жизни — но уже другими.
Какими? Покажет Смерть.
Добро пожаловать на её территорию.
Чувство страха — одно из древнейших в природе человека. Оно возникло задолго до языка и мышления — из первичного импульса жизни, из упорной тяги к сохранению формы в потоке непредсказуемого, разрушающего гарантии выживания.
Однако неизвестность становится угрозой не только телу, но и непрерывности субъективной картины мира, в которой мы обитаем — как в скорлупе.
Смерть — вершина неизвестного. Поэтому вызывает самое глубокое чувство страха — одновременно в биологическом и в символическом, тесно связанных между собой измерениях: в теле и в сопряжённом с ним сознании.
А поскольку наше знание о смерти — лишь совокупность представлений, мы обратимся только к тем из них, которые действительно способны усилить нашу жизнеустойчивость — повысить биологическую и общественную эффективность.
Хотя в центре нашего внимания будут возникать преимущественно символические формы смерти, именно они — тонкими, почти неуловимыми нитями — приведут нас к биологическим рычагам воздействия на глубоко укоренившиеся, неэффективные способы жить: те, что исчерпали свою полезность, но продолжают существовать, оставаясь неизменными десятилетиями.
Символы смерти помогут нам подготовиться к безопасному соприкосновению с основами бытия — а значит, и с корнями искажённых форм существования, что десятилетиями избегали пересмотра, засев в теле и психике, как автоматизмы выживания.
Мы будем говорить о смерти — не ради смерти. А ради жизни. Рассматривая её не как метафизическую данность, а как ключ к биологическим и психологическим рычагам изменений.
Мы войдём в лабиринт смыслов, чтобы пройти его до конца. И вернуться к жизни — но уже другими.
Какими? Покажет Смерть.
Добро пожаловать на её территорию.
1
02. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (предисловие)
Тема смерти для меня фундаментальна и глубоко личная. А этот цикл текстов — форма откровенности, которая вновь заиграла яркими красками в моей жизни. Как обычно, поднимающийся внутренний материал становится основой надвигающегося самоусовершенстования, который вместе со мной, возможно, захотят прожить и некоторые из вас.
Ведь, смерть — самое неизвестное из известного.
Действительно, перед лицом смерти мы стоим в самом подлинном неведении. И всё же нет явления, более густо опутанного художественными, философскими, научными и мифологическими интерпретациями, чем она.
О смерти упоминают многие, но никто не знает достоверно, о чём именно говорит. Смерть — величайшая проекция, на которую коллективное бессознательное веками переносит свои страхи, надежды и бессилие перед временем.
Различных мнений о смерти столько, сколько человеческих глаз, глядящих в ночь. И все они — лишь отражения света, скользящего по поверхности бездны, которая никогда не возвращает своего испытателя обратно. Даже те, кто «вернулся с того света», не пересекли черту — они лишь коснулись порога. Их опыт — не откровение, а его тень.
Не существует свидетеля, вернувшегося из-за горизонта событий, и никто достоверно не знает, что происходит с сознанием, когда тело окончательно стирается из логики мира.
Но какими бы разными ни были индивидуальные представления о смерти, все они сводятся к общему знаменателю — концу всего.
это не конец...
🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽
Тема смерти для меня фундаментальна и глубоко личная. А этот цикл текстов — форма откровенности, которая вновь заиграла яркими красками в моей жизни. Как обычно, поднимающийся внутренний материал становится основой надвигающегося самоусовершенстования, который вместе со мной, возможно, захотят прожить и некоторые из вас.
Ведь, смерть — самое неизвестное из известного.
Действительно, перед лицом смерти мы стоим в самом подлинном неведении. И всё же нет явления, более густо опутанного художественными, философскими, научными и мифологическими интерпретациями, чем она.
О смерти упоминают многие, но никто не знает достоверно, о чём именно говорит. Смерть — величайшая проекция, на которую коллективное бессознательное веками переносит свои страхи, надежды и бессилие перед временем.
Различных мнений о смерти столько, сколько человеческих глаз, глядящих в ночь. И все они — лишь отражения света, скользящего по поверхности бездны, которая никогда не возвращает своего испытателя обратно. Даже те, кто «вернулся с того света», не пересекли черту — они лишь коснулись порога. Их опыт — не откровение, а его тень.
Не существует свидетеля, вернувшегося из-за горизонта событий, и никто достоверно не знает, что происходит с сознанием, когда тело окончательно стирается из логики мира.
Но какими бы разными ни были индивидуальные представления о смерти, все они сводятся к общему знаменателю — концу всего.
это не конец...
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
02.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение).
Я СТАЛ СОБОЙ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ВПЕРВЫЕ ОСОЗНАЛ, ЧТО МЕНЯ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ.
Со своих размышлений о смерти, года в 4, начинается развитие того, что я называю личной непрерывностью. И для меня это — не просто случайный эпизод раннего мышления, а первичная онтологическая матрица, положенная в основание непрерывного самосознания. Именно в столкновении с образом пределов — за которыми тебя уже нет и нет ещё — с мыслью о необратимом, оформлялось первое переживание субъективной устойчивости: я начинал ощущать себя как нечто, потому что впервые осознавал возможность не-быть.
Это было чувство страха, но не в обыденном смысле. Это было напряжение, вызванное интуитивным касанием предела — того, за которым исчезает не только тело, но и само восприятие, сама точка отсчёта. И чем острее становился внутренний конфликт, тем яснее оформлялась моя субъектность: как попытка непрерывности на фоне потенциального исчезновения.
Психоаналитически это можно интерпретировать как раннюю фиксацию на символе «небытия» — как зеркале самоопределения. Феноменологически — как изначальное открытие горизонта трансцендентного в опыте, с которого и начинается подлинная рефлексия.
И если уж говорить строго, речь идёт о раннем формировании трансцендентального вектора сознания — устремлённости не просто к познанию, а к предельному опыту, к тому, что феноменология называла бы horizon of disappearance — горизонтом исчезновения.
Именно здесь - в моём сознании, возникает напряжение между феноменологическим «я» и тем, что лежит вне поля его досягаемости.
Сейчас я вижу, что это напряжение не стало патологией в прямом смысле слова, а послужило основанием структуры развития: желанием прикоснуться к тому, что не может быть представлено — даже ценой самого себя. Однако на раннем этапе формирования личности — лет до пятнадцати — это создавало существенные проблемы. Вот уже лет шесть, как я перестал видеть сны, в которых умираю при самых разных обстоятельствах. В реальности же я часто и не вовремя переживал состояния психического ступора — когда внешняя реальность как бы застывала, и оставался только я — как единственный процесс в мире, поставленном на паузу.
Тогда я сделал личный вывод: смерть — это не исчезновение, а абсолютное одиночество. Это когда ты остался один, живой, в абсолютно неподвижной вселенной. Как заживо погребённый в мир, лишённый возможности какой-либо иной обратной связи, кроме глухого и бесконечно-неподвижного давления.
В символическом смысле, я всю жизнь исследую смерть. Весь этот субстрат я перерабатывал в своих попытках художественного самовыражения. Смерть была в моих рисунках, в фильмах, которые я выбирал, в книгах, которые читал. Она была в моём стремлении жить на грани, на изломе — как будто, если подойти достаточно близко, можно заглянуть за край и получить какой-то ответ, разрешающий внутреннее напряжение от неспособности понять непонимаемое.
Во время учёбы в медицинском меня меньше всего волновала физиология смерти. Я знал, что остановка сердца — это лишь событие, не суть. Меня мучило иное:
Я проживал предсмертные состояния в разных обстоятельствах жизни, в психотерапевтических практиках изменённого сознания и во снах. Устремления почувствовать (если не осознать) присутствие необратимого конца, своих телесных границ и пределов фиксированной идентичности, подарили мне опыт возвращения к более качественной жизни.
Поэтому совсем не удивительно, что в раннем детстве вместе с вопросом «что будет после моей смерти?» диалектически возник и другой: а как я появился на свет?
А ты… Что ты думаешь о смерти? Если вообще когда-либо позволял себе задуматься об этом.
Я СТАЛ СОБОЙ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ВПЕРВЫЕ ОСОЗНАЛ, ЧТО МЕНЯ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ.
Со своих размышлений о смерти, года в 4, начинается развитие того, что я называю личной непрерывностью. И для меня это — не просто случайный эпизод раннего мышления, а первичная онтологическая матрица, положенная в основание непрерывного самосознания. Именно в столкновении с образом пределов — за которыми тебя уже нет и нет ещё — с мыслью о необратимом, оформлялось первое переживание субъективной устойчивости: я начинал ощущать себя как нечто, потому что впервые осознавал возможность не-быть.
Это было чувство страха, но не в обыденном смысле. Это было напряжение, вызванное интуитивным касанием предела — того, за которым исчезает не только тело, но и само восприятие, сама точка отсчёта. И чем острее становился внутренний конфликт, тем яснее оформлялась моя субъектность: как попытка непрерывности на фоне потенциального исчезновения.
Психоаналитически это можно интерпретировать как раннюю фиксацию на символе «небытия» — как зеркале самоопределения. Феноменологически — как изначальное открытие горизонта трансцендентного в опыте, с которого и начинается подлинная рефлексия.
И если уж говорить строго, речь идёт о раннем формировании трансцендентального вектора сознания — устремлённости не просто к познанию, а к предельному опыту, к тому, что феноменология называла бы horizon of disappearance — горизонтом исчезновения.
Именно здесь - в моём сознании, возникает напряжение между феноменологическим «я» и тем, что лежит вне поля его досягаемости.
Сейчас я вижу, что это напряжение не стало патологией в прямом смысле слова, а послужило основанием структуры развития: желанием прикоснуться к тому, что не может быть представлено — даже ценой самого себя. Однако на раннем этапе формирования личности — лет до пятнадцати — это создавало существенные проблемы. Вот уже лет шесть, как я перестал видеть сны, в которых умираю при самых разных обстоятельствах. В реальности же я часто и не вовремя переживал состояния психического ступора — когда внешняя реальность как бы застывала, и оставался только я — как единственный процесс в мире, поставленном на паузу.
Тогда я сделал личный вывод: смерть — это не исчезновение, а абсолютное одиночество. Это когда ты остался один, живой, в абсолютно неподвижной вселенной. Как заживо погребённый в мир, лишённый возможности какой-либо иной обратной связи, кроме глухого и бесконечно-неподвижного давления.
В символическом смысле, я всю жизнь исследую смерть. Весь этот субстрат я перерабатывал в своих попытках художественного самовыражения. Смерть была в моих рисунках, в фильмах, которые я выбирал, в книгах, которые читал. Она была в моём стремлении жить на грани, на изломе — как будто, если подойти достаточно близко, можно заглянуть за край и получить какой-то ответ, разрешающий внутреннее напряжение от неспособности понять непонимаемое.
Во время учёбы в медицинском меня меньше всего волновала физиология смерти. Я знал, что остановка сердца — это лишь событие, не суть. Меня мучило иное:
— Что стало с тем, что оставило после себя лёгкую улыбку на застывшей моторике лицевых мышц?
— И что исчезло вместе с тем, чей последний отпечаток остался на исказившемся от боли лице?
Я проживал предсмертные состояния в разных обстоятельствах жизни, в психотерапевтических практиках изменённого сознания и во снах. Устремления почувствовать (если не осознать) присутствие необратимого конца, своих телесных границ и пределов фиксированной идентичности, подарили мне опыт возвращения к более качественной жизни.
Поэтому совсем не удивительно, что в раннем детстве вместе с вопросом «что будет после моей смерти?» диалектически возник и другой: а как я появился на свет?
А ты… Что ты думаешь о смерти? Если вообще когда-либо позволял себе задуматься об этом.
03. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (предисловие)
Существует ли жизнь после смерти? Нет ли жизни после смерти? — науке это неизвестно.
Однако известно другое: наблюдая последствия физической смерти вокруг себя, человек формирует собственное представление о ней. Так возникает смерть символическая, основным мотивом которой становится ощущение безвозвратной утраты — момента, возможности, качества жизни, свойства психики, статуса или материальных ценностей.
Человек — единственное существо, способное не только задумываться о собственной смерти, но и учиться умирать, не расставаясь с жизнью. Ибо смерть, в её символическом, инициативном смысле, — это не тотальное уничтожение физического тела, а метод трансформации, преображения и перерождения личности.
Всё, что живо — а тем более мыслящее, — должно пройти сквозь тень, чтобы выйти на свет. И если терапия стремится к целостности, она неизбежно взывает к смерти — не как к концу, а как к переходу.
Существует древний, молчаливый консенсус между племенами, философами, мистиками и психотерапевтами: без символической смерти нет взросления.Без потрясения — нет перестройки. Без разложения прежнего «я» — нет подлинной субъектности.
Мысль о смерти пугает эго и тело, но разум— исцеляет. Потому что смерть — не враг разума, а его собеседник.
У мистиков, у Гегеля, у Грофа, у буддистов — высшее состояние субъекта достигается именно через умерщвление Эго и последующее разотождествление с ним. И здесь Разум выступает не просто как когнитивная функция, а как инструмент трансценденции.
И если отбросить поверхностный ужас перед умиранием — тот самый, что гнездится в биологическом эго и питается гормонами страха, — и вглядеться внимательнее, то мы увидим, что в мировой культуре смерть почти никогда не была просто концом. Она всегда была событием, а чаще — инициацией. В древнейших символах, в мифах, обрядах, искусстве и философии смерть — это процесс трансформации, а не тупик. Она не просто забирает, она переводит.
В каких формах символ смерти предстает в культурной традиции человечества, если понимать её как неизбежное и нужное переживание, а не исключительно катастрофу?
Существует ли жизнь после смерти? Нет ли жизни после смерти? — науке это неизвестно.
Однако известно другое: наблюдая последствия физической смерти вокруг себя, человек формирует собственное представление о ней. Так возникает смерть символическая, основным мотивом которой становится ощущение безвозвратной утраты — момента, возможности, качества жизни, свойства психики, статуса или материальных ценностей.
Человек — единственное существо, способное не только задумываться о собственной смерти, но и учиться умирать, не расставаясь с жизнью. Ибо смерть, в её символическом, инициативном смысле, — это не тотальное уничтожение физического тела, а метод трансформации, преображения и перерождения личности.
Всё, что живо — а тем более мыслящее, — должно пройти сквозь тень, чтобы выйти на свет. И если терапия стремится к целостности, она неизбежно взывает к смерти — не как к концу, а как к переходу.
Существует древний, молчаливый консенсус между племенами, философами, мистиками и психотерапевтами: без символической смерти нет взросления.Без потрясения — нет перестройки. Без разложения прежнего «я» — нет подлинной субъектности.
Мысль о смерти пугает эго и тело, но разум— исцеляет. Потому что смерть — не враг разума, а его собеседник.
У мистиков, у Гегеля, у Грофа, у буддистов — высшее состояние субъекта достигается именно через умерщвление Эго и последующее разотождествление с ним. И здесь Разум выступает не просто как когнитивная функция, а как инструмент трансценденции.
И если отбросить поверхностный ужас перед умиранием — тот самый, что гнездится в биологическом эго и питается гормонами страха, — и вглядеться внимательнее, то мы увидим, что в мировой культуре смерть почти никогда не была просто концом. Она всегда была событием, а чаще — инициацией. В древнейших символах, в мифах, обрядах, искусстве и философии смерть — это процесс трансформации, а не тупик. Она не просто забирает, она переводит.
В каких формах символ смерти предстает в культурной традиции человечества, если понимать её как неизбежное и нужное переживание, а не исключительно катастрофу?
03.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение)
I. Архаика: смерть как вхождение в порядок жизни.
Первыми умирать научились дети племени.
Инициации — тот самый язык, на котором человечество тысячелетиями говорило с бессознательным. От Африки до Амазонии, от Арктики до Океании — юноши и девушки, изолированные от матерей, подвергались обрядам, которые символически убивали их детскую форму и позволяли обрести новое имя, статус, тело. Эти ритуалы не были игрой — они были болью, страхом, кровью, ночной тьмой и возвращением на рассвете.
Шаман, прежде чем стать целителем, должен умереть. Часто — буквально: впасть в кому, утратить память, пережить «разбор тела» духами. Это смерть не метафорическая — это деконструкция телесного и психического, в которой исчезает прежний носитель, чтобы собрать себя заново. И этот собранный субъект уже не принадлежит себе — он часть мира и медиатор между мирами.
II. Религия и философия: смерть как путь к истине.
«Философствовать — значит учиться умирать», — писал Платон, и этим обнажал древнюю параллель между мышлением и инициацией. Истинное мышление требует разрушения привычных форм, схем, наивных представлений. Потому что истина не просто встраивается в готовую структуру — она требует её частичного разрушения.
В христианской традиции монахи умирают для мира, удаляются в пустыню, чтобы растворить эго. Мистики суфизма — проходят через растворение, через небытие «я» в опыте единства с Абсолютом. В буддизме медитируют на трупы, вспоминают смерть каждый день, как бы очищая оптику восприятия до прозрачности.
Эта смерть — не наказание, а разрешение. Разрешение стать живым.
III. Психотерапия: смерть как акт психического становления.
Терапия — это не всегда встреча с приятным. Иногда — это погружение в смерть, откуда человек возвращается другим. Современные практики продолжают древние традиции, но делают это в иных формах.
Экзистенциальная терапия (Ялом, Франкл) возвращает клиента к взгляду в бездну. Не просто, чтобы испугать, а чтобы пробудить. Умирание тут — это обретение подлинности.
Глубинная терапия (Фрейд, Юнг) сталкивает субъекта с архетипом смерти, с Танатосом, с тенью, которую он должен интегрировать, иначе она его поглотит.
Трансперсональные подходы (Гроф) через дыхание, кризис, катарсис доводят до символического распада «я», к перинатальной панике, к мистическому нулю — из которого начинается новая структура личности.
В телесно-ориентированной терапии тело «поминает» смерть — в замираниях, спазмах, гипотонии. И терапевт становится свидетелем оживления: когда дрожь вытесняет оцепенение, когда голос вырывается из гортани, как возглас новорожденного.
IV. Театр, искусство и воображение: репетиции ухода.
Человечество нашло еще одну форму работы со смертью — эстетическую.
Театр, как перформативная инициация, позволяет проигрывать умирание без риска. Актёр умирает на сцене — телесно, эмоционально, символически — чтобы зритель мог ожить в зале. Это древняя практика — от Диониса до Арто — ритуал не для развлечения, а для очищения.
В терапевтическом процессе аналогичные практики появляются в виде инсценировок собственной смерти, написания некролога, похорон «старого себя». Это не аллегория — это способ обнажить страх, взглянуть ему в лицо и сказать: да, я умру — но не сейчас. А пока я жив — я выбираю быть живым.
I. Архаика: смерть как вхождение в порядок жизни.
Первыми умирать научились дети племени.
Инициации — тот самый язык, на котором человечество тысячелетиями говорило с бессознательным. От Африки до Амазонии, от Арктики до Океании — юноши и девушки, изолированные от матерей, подвергались обрядам, которые символически убивали их детскую форму и позволяли обрести новое имя, статус, тело. Эти ритуалы не были игрой — они были болью, страхом, кровью, ночной тьмой и возвращением на рассвете.
Шаман, прежде чем стать целителем, должен умереть. Часто — буквально: впасть в кому, утратить память, пережить «разбор тела» духами. Это смерть не метафорическая — это деконструкция телесного и психического, в которой исчезает прежний носитель, чтобы собрать себя заново. И этот собранный субъект уже не принадлежит себе — он часть мира и медиатор между мирами.
II. Религия и философия: смерть как путь к истине.
«Философствовать — значит учиться умирать», — писал Платон, и этим обнажал древнюю параллель между мышлением и инициацией. Истинное мышление требует разрушения привычных форм, схем, наивных представлений. Потому что истина не просто встраивается в готовую структуру — она требует её частичного разрушения.
В христианской традиции монахи умирают для мира, удаляются в пустыню, чтобы растворить эго. Мистики суфизма — проходят через растворение, через небытие «я» в опыте единства с Абсолютом. В буддизме медитируют на трупы, вспоминают смерть каждый день, как бы очищая оптику восприятия до прозрачности.
Эта смерть — не наказание, а разрешение. Разрешение стать живым.
III. Психотерапия: смерть как акт психического становления.
Терапия — это не всегда встреча с приятным. Иногда — это погружение в смерть, откуда человек возвращается другим. Современные практики продолжают древние традиции, но делают это в иных формах.
Экзистенциальная терапия (Ялом, Франкл) возвращает клиента к взгляду в бездну. Не просто, чтобы испугать, а чтобы пробудить. Умирание тут — это обретение подлинности.
Глубинная терапия (Фрейд, Юнг) сталкивает субъекта с архетипом смерти, с Танатосом, с тенью, которую он должен интегрировать, иначе она его поглотит.
Трансперсональные подходы (Гроф) через дыхание, кризис, катарсис доводят до символического распада «я», к перинатальной панике, к мистическому нулю — из которого начинается новая структура личности.
В телесно-ориентированной терапии тело «поминает» смерть — в замираниях, спазмах, гипотонии. И терапевт становится свидетелем оживления: когда дрожь вытесняет оцепенение, когда голос вырывается из гортани, как возглас новорожденного.
IV. Театр, искусство и воображение: репетиции ухода.
Человечество нашло еще одну форму работы со смертью — эстетическую.
Театр, как перформативная инициация, позволяет проигрывать умирание без риска. Актёр умирает на сцене — телесно, эмоционально, символически — чтобы зритель мог ожить в зале. Это древняя практика — от Диониса до Арто — ритуал не для развлечения, а для очищения.
В терапевтическом процессе аналогичные практики появляются в виде инсценировок собственной смерти, написания некролога, похорон «старого себя». Это не аллегория — это способ обнажить страх, взглянуть ему в лицо и сказать: да, я умру — но не сейчас. А пока я жив — я выбираю быть живым.
03.2. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (заключение)
Дары СМЕРТИ.
Символическая смерть преподносит Человеку три ключевых плода:
1. Отделение:
Всё, что не твоё, отмирает. Остаётся суть.
2. Собирание:
Ты собираешь себя из обломков. Иногда — иначе, чем прежде. Иногда — лучше.
3. Обретение подлинности:
Когда ты прошёл сквозь смерть, ты перестаёшь врать себе. Потому что знаешь цену жизни.
Психотерапия смерти, в своей самой глубокой форме, — это современное искусство, мистерия. И её задача — не избавить от боли, а научить встречаться с ней так, чтобы не разрушиться, а преобразиться.
Научить умирать правильно. А значит — научить жить по-настоящему.
Дары СМЕРТИ.
Символическая смерть преподносит Человеку три ключевых плода:
1. Отделение:
Всё, что не твоё, отмирает. Остаётся суть.
2. Собирание:
Ты собираешь себя из обломков. Иногда — иначе, чем прежде. Иногда — лучше.
3. Обретение подлинности:
Когда ты прошёл сквозь смерть, ты перестаёшь врать себе. Потому что знаешь цену жизни.
Психотерапия смерти, в своей самой глубокой форме, — это современное искусство, мистерия. И её задача — не избавить от боли, а научить встречаться с ней так, чтобы не разрушиться, а преобразиться.
Научить умирать правильно. А значит — научить жить по-настоящему.
04. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (предисловие)
Смерть — лучший советчик.
В этом году @Ataranov0303(Таран) в седьмой раз идёт на Эльбрус. Два года назад он был моим проводником на высоту 5642. А ещё два года до того, @Ataranov0303(Андрей) сводил меня вниз, образно выражаясь - на «6 футов под землю».
С тех пор я могу легально смотреть смерти в лицо.
Почему снова смерть привлекла моё внимание? Это не красивая поза, ведь, смерть – не пустое слово. Заигрывание со смертью было бы слишком легкомысленным поступком. Поэтому я нахожусь в состоянии внутренней готовности. Как писалось ранее, смерть — самая большая неизвестность. И вместе с тем — самая очевидная неизбежность. Она всегда что-то отнимает, завершает - обозначает границу, за которой видно, куда и как двигаться дальше.
И каждый раз ты разный перед её неизменным лицом.
Смерть — мера всего. Она – единственная, правда, в этой жизни. А потому она и есть главный инструмент калибровки жизненных ориентиров.
За последние два-три года у меня снова накопилось достаточно внутреннего материала. И возникла потребность поставить на противоположные чаши весов: свой жизненный опыт — и смерть. Чтобы в этом сопоставлении избавиться от внутренней лжи. Той, что держится на автоматизмах, страхах, чужих голосах, ставших внутренними директивами. Всё, что мешает идти своим путём, должно быть отброшено. Не поштучно, а сразу, оптом.
И у меня есть для этого всё необходимое: готовность, путь, место. Пространство, где это может произойти — своеобразная театральная сцена, на которой этим летом я ставлю своеобразный иммерсивный спектакль, в котором будет разыграна реконструкция смерти каждого, кому предстоит терапевтическая инициация взросления.
Смерть — лучший советчик.
В этом году @Ataranov0303(Таран) в седьмой раз идёт на Эльбрус. Два года назад он был моим проводником на высоту 5642. А ещё два года до того, @Ataranov0303(Андрей) сводил меня вниз, образно выражаясь - на «6 футов под землю».
С тех пор я могу легально смотреть смерти в лицо.
Почему снова смерть привлекла моё внимание? Это не красивая поза, ведь, смерть – не пустое слово. Заигрывание со смертью было бы слишком легкомысленным поступком. Поэтому я нахожусь в состоянии внутренней готовности. Как писалось ранее, смерть — самая большая неизвестность. И вместе с тем — самая очевидная неизбежность. Она всегда что-то отнимает, завершает - обозначает границу, за которой видно, куда и как двигаться дальше.
И каждый раз ты разный перед её неизменным лицом.
Смерть — мера всего. Она – единственная, правда, в этой жизни. А потому она и есть главный инструмент калибровки жизненных ориентиров.
За последние два-три года у меня снова накопилось достаточно внутреннего материала. И возникла потребность поставить на противоположные чаши весов: свой жизненный опыт — и смерть. Чтобы в этом сопоставлении избавиться от внутренней лжи. Той, что держится на автоматизмах, страхах, чужих голосах, ставших внутренними директивами. Всё, что мешает идти своим путём, должно быть отброшено. Не поштучно, а сразу, оптом.
И у меня есть для этого всё необходимое: готовность, путь, место. Пространство, где это может произойти — своеобразная театральная сцена, на которой этим летом я ставлю своеобразный иммерсивный спектакль, в котором будет разыграна реконструкция смерти каждого, кому предстоит терапевтическая инициация взросления.
04.1. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение)
В центре запланированной постановки будет помещён символ смерти.
Ведь именно смерть вызывает тот самый всеохватывающий биологический ужас, способный, подобно ураганному ветру, сорвать все социальные и личностные маски — те тонкие прикрытия, которыми мы так тщательно заслоняем от себя и других собственное, биологическое, что не хотим признавать в себе.
Поскольку страх — это в первую очередь биологическая реакция, лежащая в основе широкого спектра неконтролируемых эмоциональных проявлений, мы обязаны подойти к реконструкции сценария собственной кончины таким образом, чтобы, несмотря на полную объективную безопасность постановки, тело, тем не менее, не смогло избежать встречи с убедительным символом смерти.
Настолько однозначным и телесно читаемым будет этот символ, как сигнал смертельной угрозы, насколько же контролируемыми и фактически безопасными останутся условия, в которые должен быть погружён человек. В момент искусственно воссозданного, но физиологически достоверного стресса, гормональный ответ на опасность обнажит подлинную эмоциональную реакцию, состояние организма и степень личной готовности к переживанию предельных состояний. Тех, что часто лежат в основе наших реакций на типичные бытовые ситуации, не угрожающие жизни.
Сознательный контроль в этот момент снижается: под действием адреналина глюкоза стремительно утилизируется, перераспределяясь в пользу тех отделов функционально-исполнительной системы, которые отвечают за немедленную эвакуацию тела из зоны угрозы. Психологически это проявляется как стратегия избегания — глубинная, инстинктивная, неудержимая. Поскольку в условиях дефицита глюкозы влияние лобных долей на поведение существенно ослабевает. И мы будто выпускаем удила, позволяя распрямиться внутренней пружине нашей внутренней животной правды, запертой в клетке социального тела.
Но парадоксальным образом, сковав тело разумно выстроенными физическими препятствиями к избеганию потрясающего психику опыта, мы способны освободить его от оков общественных запретов. И этот факт используется многими системами телесно-оринтированной терапии. Самыми различными способами создаются условия для прекращения бегства от признания собственной беспомощности в изменении внешней реальности. Делается это для того, чтобы ни одна мысль, ни одно чувство, ни одна телесная интенция не избежали прохождения сквозь фильтр признания — с обязательным биологическим проживанием.
Именно тогда возникает возможность осознанно вернуть контроль над своим внутренним состоянием и отношением к происходящему — вырвав его из хватки автоматического бессознательного, которое регулярно путает обычный социальный стресс с реальной угрозой для жизни.
Но когда ты принимаешь в своё сердце саму смерть, ты ещё и принимаешь все отвергнутые части самого себя — те, что готовы встроиться в структуру твоей личности.
Смысл каждого импульса, каждой детали опыта получит возможность слиться в единый, глубинный смысл, — частью которого является и моя повествовательная форма приглашения к организованному проживанию предельного опыта.
И если кому-то в общих чертах становится понятна его ценность — логично возникает следующий вопрос: Как именно может быть организована такая инсценировка встречи с «концом», в которой одновременно соблюдена абсолютная физическая безопасность и в то же время присутствует полное, неотвратимое ощущение собственной смерти?
В моменты критической опасности ты сталкиваешься с уровнем своей подготовки, а не собственными (часто ложными) ожиданиями.
В центре запланированной постановки будет помещён символ смерти.
Ведь именно смерть вызывает тот самый всеохватывающий биологический ужас, способный, подобно ураганному ветру, сорвать все социальные и личностные маски — те тонкие прикрытия, которыми мы так тщательно заслоняем от себя и других собственное, биологическое, что не хотим признавать в себе.
Похоже — а некоторые уже начали это подозревать, — что именно ощущение внутренней несвободы, засевшее в основании психики, стало причиной поисков ультимативных способов избавления от психологического и жизненного дискомфорта. Ощущение растущего внутреннего давления подталкивает к поиску таких событий или стечений обстоятельств, которые по степени интенсивности были бы сопоставимы с внутренним напряжением — и тем самым позволили дать адекватный физический ответ.
Поскольку страх — это в первую очередь биологическая реакция, лежащая в основе широкого спектра неконтролируемых эмоциональных проявлений, мы обязаны подойти к реконструкции сценария собственной кончины таким образом, чтобы, несмотря на полную объективную безопасность постановки, тело, тем не менее, не смогло избежать встречи с убедительным символом смерти.
Настолько однозначным и телесно читаемым будет этот символ, как сигнал смертельной угрозы, насколько же контролируемыми и фактически безопасными останутся условия, в которые должен быть погружён человек. В момент искусственно воссозданного, но физиологически достоверного стресса, гормональный ответ на опасность обнажит подлинную эмоциональную реакцию, состояние организма и степень личной готовности к переживанию предельных состояний. Тех, что часто лежат в основе наших реакций на типичные бытовые ситуации, не угрожающие жизни.
Сознательный контроль в этот момент снижается: под действием адреналина глюкоза стремительно утилизируется, перераспределяясь в пользу тех отделов функционально-исполнительной системы, которые отвечают за немедленную эвакуацию тела из зоны угрозы. Психологически это проявляется как стратегия избегания — глубинная, инстинктивная, неудержимая. Поскольку в условиях дефицита глюкозы влияние лобных долей на поведение существенно ослабевает. И мы будто выпускаем удила, позволяя распрямиться внутренней пружине нашей внутренней животной правды, запертой в клетке социального тела.
Но парадоксальным образом, сковав тело разумно выстроенными физическими препятствиями к избеганию потрясающего психику опыта, мы способны освободить его от оков общественных запретов. И этот факт используется многими системами телесно-оринтированной терапии. Самыми различными способами создаются условия для прекращения бегства от признания собственной беспомощности в изменении внешней реальности. Делается это для того, чтобы ни одна мысль, ни одно чувство, ни одна телесная интенция не избежали прохождения сквозь фильтр признания — с обязательным биологическим проживанием.
Именно тогда возникает возможность осознанно вернуть контроль над своим внутренним состоянием и отношением к происходящему — вырвав его из хватки автоматического бессознательного, которое регулярно путает обычный социальный стресс с реальной угрозой для жизни.
Но когда ты принимаешь в своё сердце саму смерть, ты ещё и принимаешь все отвергнутые части самого себя — те, что готовы встроиться в структуру твоей личности.
Смысл каждого импульса, каждой детали опыта получит возможность слиться в единый, глубинный смысл, — частью которого является и моя повествовательная форма приглашения к организованному проживанию предельного опыта.
И если кому-то в общих чертах становится понятна его ценность — логично возникает следующий вопрос: Как именно может быть организована такая инсценировка встречи с «концом», в которой одновременно соблюдена абсолютная физическая безопасность и в то же время присутствует полное, неотвратимое ощущение собственной смерти?
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
04.2. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение)
Сможет ли твоё тело убедить тебя в том, что ты — конечен?
Многие верили, что этого не случится. Что смерть — это то, что происходит только с другими. Они ошибались. Так же, как и те, кто по-прежнему думают, будто им суждено жить вечно.
А ведь, как ни парадоксально, смерть — это единственная правда в бесконечном потоке иллюзий, который мы называем жизнью. И чтобы избавиться хотя бы от части этих иллюзий, иногда требуется контролируемое психологическое потрясение — переживание, способное откалибровать субъективный жизненный опыт по объективным биологическим ориентирам.
Наше отношение к жизни напрямую зависит от представлений о смерти. В этом смысле два противоположных понятия оказываются глубоко родственны. Их неразрывная связь рано или поздно приводит каждого человека к встрече с самим собой — в момент смертельной опасности.
Даже если эта опасность всего лишь часть продуманной симуляции, созданной в рамках инициативной практики «ЗАХОРОНЕНИЕ ВОИНА».
Эта практика, достигая мощных эффектов сенсорной депривации в убедительной манере, не оставит тебе шанса перехитрить собственную гормональную систему. Особенно ту её область, которая регулирует ответную реакцию на стресс. Ты обязательно прочувствуешь, насколько ты в ладу с самим собой. Актуальные состояния психики начнут проявлять себя незамедлительно, обнажая внутренние конфликты и запуская процесс их глубокой и — в хорошем смысле — неизбежной переработки.
Глубокой — в самом буквальном смысле слова.
Потому что смерть — величайшая переменная, величина с неизвестным значением. И если в процессе практики ты столкнёшься с состояниями, которые не можешь вынести, — всё немедленно прекращается. Всё, что происходит во время практики, организовано с безусловным приоритетом твоей безопасности. Ты получишь полную поддержку в процессе, который, по сути, не может быть пройден неправильно.
То, как я тебя закопаю, и как откопаю — зависит от меня. А это значит, что внешний мир не требует твоего контроля за безопасностью. Но выдержит ли эта идея — идея доверия — в гормональном шторме, в самый центр которого направляется твой корабль?
Поэтому, кого я закопаю, и кого откопаю в итоге — зависит только от тебя. От того, какие внутренние сдвиги произойдут за этот час на глубине полуметра под тяжестью земли. И какие продолжат происходить потом — в тебе, с тобой, через тебя.
Смерть – мера всей жизни. И если тебя, как того самого «горбатого», может исправить только могила, - твой выбор очевиден. Когда всему приходит конец, выбор обнажается в своей предельной ясности.
И если это — не исчезновение, если ты выбираешь быть, — то как?
Если смерть — не финал, а начало другой жизни, — то какой?
Сможет ли твоё тело убедить тебя в том, что ты — конечен?
Многие верили, что этого не случится. Что смерть — это то, что происходит только с другими. Они ошибались. Так же, как и те, кто по-прежнему думают, будто им суждено жить вечно.
А ведь, как ни парадоксально, смерть — это единственная правда в бесконечном потоке иллюзий, который мы называем жизнью. И чтобы избавиться хотя бы от части этих иллюзий, иногда требуется контролируемое психологическое потрясение — переживание, способное откалибровать субъективный жизненный опыт по объективным биологическим ориентирам.
Наше отношение к жизни напрямую зависит от представлений о смерти. В этом смысле два противоположных понятия оказываются глубоко родственны. Их неразрывная связь рано или поздно приводит каждого человека к встрече с самим собой — в момент смертельной опасности.
Даже если эта опасность всего лишь часть продуманной симуляции, созданной в рамках инициативной практики «ЗАХОРОНЕНИЕ ВОИНА».
Эта практика, достигая мощных эффектов сенсорной депривации в убедительной манере, не оставит тебе шанса перехитрить собственную гормональную систему. Особенно ту её область, которая регулирует ответную реакцию на стресс. Ты обязательно прочувствуешь, насколько ты в ладу с самим собой. Актуальные состояния психики начнут проявлять себя незамедлительно, обнажая внутренние конфликты и запуская процесс их глубокой и — в хорошем смысле — неизбежной переработки.
Глубокой — в самом буквальном смысле слова.
Потому что смерть — величайшая переменная, величина с неизвестным значением. И если в процессе практики ты столкнёшься с состояниями, которые не можешь вынести, — всё немедленно прекращается. Всё, что происходит во время практики, организовано с безусловным приоритетом твоей безопасности. Ты получишь полную поддержку в процессе, который, по сути, не может быть пройден неправильно.
То, как я тебя закопаю, и как откопаю — зависит от меня. А это значит, что внешний мир не требует твоего контроля за безопасностью. Но выдержит ли эта идея — идея доверия — в гормональном шторме, в самый центр которого направляется твой корабль?
Поэтому, кого я закопаю, и кого откопаю в итоге — зависит только от тебя. От того, какие внутренние сдвиги произойдут за этот час на глубине полуметра под тяжестью земли. И какие продолжат происходить потом — в тебе, с тобой, через тебя.
Смерть – мера всей жизни. И если тебя, как того самого «горбатого», может исправить только могила, - твой выбор очевиден. Когда всему приходит конец, выбор обнажается в своей предельной ясности.
И если это — не исчезновение, если ты выбираешь быть, — то как?
Если смерть — не финал, а начало другой жизни, — то какой?
04.3. РЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (лирическое заключение)
В практику захоронения — или, иначе говоря, погребения воина — меня ввёл @Ataranov0303. Я и раньше о ней слышал: ловил краем уха, выхватывал на 2–5 секунд внимания — с оттенком пренебрежения, как к очередной детской забаве. Мол, с моим-то опытом…
С Тараном мы начали по-настоящему общаться в 2020 году — по-человечески, доверительно. До этого между нами были лишь редкие пересечения, да и те скорее напоминали биологическое взаимное раздражение, чем разговор. Именно поэтому — или благодаря этому — он и должен был стать тем, кто откроет мне этот опыт. Потому что психический заряд острее, когда кто-то, кто знаком тебе лишь по резонансу взаимной животной неприязни, закапывает тебя в землю и оставляет в положении, из которого, по внутренним ощущениям, уже не выбраться.
Вот ты лежишь — без движения. В момент острой, физической безысходности твой мозг доступно обрисует ситуацию с пугающей ясностью: «это конец». Можно было бы сказать себе: «Ничего страшного, просто временный дискомфорт. Сейчас сделаю шаг назад — и всё закончится». Вероятнее всего, это будет больше похоже на пронзительное: «вот и всё».
А дальше тебе придётся встретить натиск гормонального фронта и его силу ответной реакции на достоверные признаки надвигающегося конца. Волной телесной истины из глубины твоего существа поднимется твоё отражение. Кто это будет? Ребёнок? Зверь? Или Человек?
Любой из этих ответов будет правдой. И именно в этом — начало. Первая скорлупа ложных представлений о себе будет разрушена. А с нею — иллюзия. Останется то, что ты и есть. Настоящее. Признанное. Уязвимое. И сильное. Приняв это, ты ныряешь глубже — в собственные переживания, в ускользающие мысли, в темноту, где хранятся скрытые части твоей натуры.
И ты разобьёшь не одну такую скорлупу. Каждая — это ограничение. И каждое из них, исчезая, откроет, в дальнейшем, пространства для жизни с новыми оттенками. Эти различия ощущаются уже сразу после прохождения испытания. И впоследствии они начинают разрастаться, обретая индивидуальные формы освобождения от старых моделей восприятия, прокладывающие путь к новым.
Для меня первый такой опыт прошёл спокойно. Всё, что я должен был прожить, я прожил. Сейчас я переосмысляю тот опыт — чтобы подготовить себя и своих спутников к следующей инициации. И, если быть честным, многое в своих настройках тогда я бы изменил.
Но, как я уже писал, этот опыт не может пройти «неправильно». Он происходит так, как должен. А уже на следующие сутки после «погребения» я поймал себя на ощущении, которое точнее всего передать так:
"КАЖДЫЙ АТОМ ПРОСТРАНСТВА НА СВОЁМ МЕСТЕ".
Это чувство не просто придумалось. Оно дышало сквозь всё моё существо абсолютной физической непоколебимостью.
В практику захоронения — или, иначе говоря, погребения воина — меня ввёл @Ataranov0303. Я и раньше о ней слышал: ловил краем уха, выхватывал на 2–5 секунд внимания — с оттенком пренебрежения, как к очередной детской забаве. Мол, с моим-то опытом…
С Тараном мы начали по-настоящему общаться в 2020 году — по-человечески, доверительно. До этого между нами были лишь редкие пересечения, да и те скорее напоминали биологическое взаимное раздражение, чем разговор. Именно поэтому — или благодаря этому — он и должен был стать тем, кто откроет мне этот опыт. Потому что психический заряд острее, когда кто-то, кто знаком тебе лишь по резонансу взаимной животной неприязни, закапывает тебя в землю и оставляет в положении, из которого, по внутренним ощущениям, уже не выбраться.
Вот ты лежишь — без движения. В момент острой, физической безысходности твой мозг доступно обрисует ситуацию с пугающей ясностью: «это конец». Можно было бы сказать себе: «Ничего страшного, просто временный дискомфорт. Сейчас сделаю шаг назад — и всё закончится». Вероятнее всего, это будет больше похоже на пронзительное: «вот и всё».
А дальше тебе придётся встретить натиск гормонального фронта и его силу ответной реакции на достоверные признаки надвигающегося конца. Волной телесной истины из глубины твоего существа поднимется твоё отражение. Кто это будет? Ребёнок? Зверь? Или Человек?
Любой из этих ответов будет правдой. И именно в этом — начало. Первая скорлупа ложных представлений о себе будет разрушена. А с нею — иллюзия. Останется то, что ты и есть. Настоящее. Признанное. Уязвимое. И сильное. Приняв это, ты ныряешь глубже — в собственные переживания, в ускользающие мысли, в темноту, где хранятся скрытые части твоей натуры.
И ты разобьёшь не одну такую скорлупу. Каждая — это ограничение. И каждое из них, исчезая, откроет, в дальнейшем, пространства для жизни с новыми оттенками. Эти различия ощущаются уже сразу после прохождения испытания. И впоследствии они начинают разрастаться, обретая индивидуальные формы освобождения от старых моделей восприятия, прокладывающие путь к новым.
Для меня первый такой опыт прошёл спокойно. Всё, что я должен был прожить, я прожил. Сейчас я переосмысляю тот опыт — чтобы подготовить себя и своих спутников к следующей инициации. И, если быть честным, многое в своих настройках тогда я бы изменил.
Но, как я уже писал, этот опыт не может пройти «неправильно». Он происходит так, как должен. А уже на следующие сутки после «погребения» я поймал себя на ощущении, которое точнее всего передать так:
"КАЖДЫЙ АТОМ ПРОСТРАНСТВА НА СВОЁМ МЕСТЕ".
Это чувство не просто придумалось. Оно дышало сквозь всё моё существо абсолютной физической непоколебимостью.
05.0. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (на электрической тяге).
Человеческий организм — это электробиохимическая, гидравлическая машина, являющаяся истоком ЛИЧНОСТИ и её материальным носителем. И раз уж мы затронули философские и символические аспекты смерти, страха и сознания, то считаю полезным поговорить и о материальных направляющих.
Главенство нервной системы.
Электрическая регуляция функций на всех уровнях организации человеческого организма осуществляется нервной системой, благодаря биохимической способности к выработке и передаче нервного импульса. Кроме того, нервная система является фабрикой по производству биохимических субстратов, участвующих в регуляции параметров её работы.
Вегетативный отдел нервной системы служит основой нейроиммуноэндокринной системы, которая включает в себя гигантское количество разрозненных по всему организму нейронов, и поэтому в общем своём виде не имеет чётких очертаний и буквально растворена в теле, как сахар в чае. Все параметры биологической эффективности, включая высшие психические функции, обеспечиваются её деятельностью.
Опытным путём выявлено соответствие между электрической активностью на определённых участках вегетативной нервной системы и столь же определённым характером мыслей и эмоций. Более того, сам процесс мышления и электрохимическая активность организма — это (предположительно) моменты одного и того же процесса. Не существует никакого ментального акта, отвлечённого от физиологии. И наблюдаемое соответствие ясно указывает на участие в мышлении всего пространства организма, а не только мозга.
А если учесть, что электрический ток вызывает сокращение мускулатуры — столь обильно представленной так же и в органах, и кровеносных сосудах различного калибра, — становится очевидным: мышление и эмоции отягощают тело весьма ощутимо. Особенно — при длительном эмоциональном напряжении.
В состоянии покоя процессы жизнеобеспечения протекают без избыточного напряжения в нервной системе. Однако внешняя среда склонна к изменениям. И чем сильнее эти изменения, тем интенсивнее стремление организма адаптироваться к новым условиям. Из состояния покоя организм переходит в состояние возбуждения, активируя электробиохимические процессы, приводящие тело в движение на всех (и на психическом) уровнях своей организации.
Единственная цель этих действий — приведение гомеостатических констант в диапазон допустимых значений, совместимых с жизнью. Но какие механизмы организма и сознания включатся, какое устремление возникнет на месте желания выбраться из имитации могилы, когда ты поймёшь, что это невозможно без посторонней помощи?
Какой электрической силой будет обладать эта мысль? Какими возможностями воспользуется тело, чтобы переварить этот стресс? Ради какого результата, если выжить нельзя? И какие трансформации в сознании будут этому соответствовать.
Человеческий организм — это электробиохимическая, гидравлическая машина, являющаяся истоком ЛИЧНОСТИ и её материальным носителем. И раз уж мы затронули философские и символические аспекты смерти, страха и сознания, то считаю полезным поговорить и о материальных направляющих.
Главенство нервной системы.
Электрическая регуляция функций на всех уровнях организации человеческого организма осуществляется нервной системой, благодаря биохимической способности к выработке и передаче нервного импульса. Кроме того, нервная система является фабрикой по производству биохимических субстратов, участвующих в регуляции параметров её работы.
Вегетативный отдел нервной системы служит основой нейроиммуноэндокринной системы, которая включает в себя гигантское количество разрозненных по всему организму нейронов, и поэтому в общем своём виде не имеет чётких очертаний и буквально растворена в теле, как сахар в чае. Все параметры биологической эффективности, включая высшие психические функции, обеспечиваются её деятельностью.
Опытным путём выявлено соответствие между электрической активностью на определённых участках вегетативной нервной системы и столь же определённым характером мыслей и эмоций. Более того, сам процесс мышления и электрохимическая активность организма — это (предположительно) моменты одного и того же процесса. Не существует никакого ментального акта, отвлечённого от физиологии. И наблюдаемое соответствие ясно указывает на участие в мышлении всего пространства организма, а не только мозга.
А если учесть, что электрический ток вызывает сокращение мускулатуры — столь обильно представленной так же и в органах, и кровеносных сосудах различного калибра, — становится очевидным: мышление и эмоции отягощают тело весьма ощутимо. Особенно — при длительном эмоциональном напряжении.
В состоянии покоя процессы жизнеобеспечения протекают без избыточного напряжения в нервной системе. Однако внешняя среда склонна к изменениям. И чем сильнее эти изменения, тем интенсивнее стремление организма адаптироваться к новым условиям. Из состояния покоя организм переходит в состояние возбуждения, активируя электробиохимические процессы, приводящие тело в движение на всех (и на психическом) уровнях своей организации.
Единственная цель этих действий — приведение гомеостатических констант в диапазон допустимых значений, совместимых с жизнью. Но какие механизмы организма и сознания включатся, какое устремление возникнет на месте желания выбраться из имитации могилы, когда ты поймёшь, что это невозможно без посторонней помощи?
Какой электрической силой будет обладать эта мысль? Какими возможностями воспользуется тело, чтобы переварить этот стресс? Ради какого результата, если выжить нельзя? И какие трансформации в сознании будут этому соответствовать.
05.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и исторический материализм).
Тело – ключ к мыслям. Мысли – ключ к потребностям. Потребности – ключ к действиям.
Человек, как и многие животные, — существо общественное. Но в отличие от прочих, он также и существо иррациональное. Его общественные потребности выходят далеко за пределы физического выживания. В современном обществе вопрос выживания как таковой уже неактуален — он присутствует в снятом виде, но в качественно иной форме.
Это означает, что даже при отсутствии реальной угрозы жизни, неудачи в межличностных взаимодействиях могут бессознательно восприниматься как угрозы смертельные.
На ранних этапах развития человечества исключение из системы общественных отношений часто было сопряжено с физическим уничтожением — будь то казнь или изгнание. Поэтому борьба за общественное признание и рост уровня потребления нередко носит ожесточённый характер, а социальная смерть по внутреннему переживанию соизмерима со смертью физической.
Разумеется, смертельный риск вызывает у адекватного примата (впрочем, не только у него) мобилизацию всех систем организма. В первую очередь включается система контроля ситуации. Биологическое напряжение — это реакция на несоответствие между тенденциями внешней среды и внутренними потребностями организма.
Потребности животных сравнительно просты, а возникающие противоречия решаются быстро. Хищник либо находит пищу, либо погибает. Травоядное либо убегает, либо погибает в борьбе за жизнь. Поэтому периоды стресса у животных, совместимые с жизнью, довольно коротки. Чего не скажешь о Человеке.
Приемлемые стратегии социального поведения редко предполагают физическое уничтожение противника. Однако конкуренция за лучшие условия жизни сопровождается как физическим, так и психологическим насилием. Участники подобных противостояний часто находятся в перманентном состоянии стресса. Эти конфликты длительны и энергозатратны — как химически, так и физически.
У человека, находящегося в состоянии гнева, подавления, непринятия, несогласия и сопротивления, с момента возникновения и на всём их протяжении, наблюдаются мощные очаги напряжения в области живота, почек, печени, поджелудочной железы и разветвлённой сети магистральных сосудов. Наиболее химически активными участками здесь выступают надпочечники. Эти зоны телесного подсознания удивительным образом совпадают с функцией надпочечников: выработка гормонального ответа на стресс.
И, как некоторые уже догадались, именно отсюда берёт начало состояние страха. Именно отсюда оно разливается по телу, захватывая остальную часть физиологии по индивидуальному лекалу личности. И именно здесь же наступает физическое расслабление — когда на место истерики Эго приходит спокойствие разума и возможность пересмотреть отношение в тех ситуациях, где за страхом скрывались долгожданные результаты.
Человеку полезно регулировать настройки чувствительности сигнальной системы, чтобы она не орала по пустякам, – менять своё поведение по отношению к различным типам жизненных ситуаций, в которых угрозы для жизни нет, а реакция организма, как будто его убивают.
На протяжении многих лет практики, сотни моих клиентов избавились от парализующей силы страха там, где требуется осознанное и волевое управление ситуацией.
А практика "ПОГРЕБЕНИЯ ВОИНА" - это вишенка на торте в процессе укрепления и развития СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ.
Тело – ключ к мыслям. Мысли – ключ к потребностям. Потребности – ключ к действиям.
Человек, как и многие животные, — существо общественное. Но в отличие от прочих, он также и существо иррациональное. Его общественные потребности выходят далеко за пределы физического выживания. В современном обществе вопрос выживания как таковой уже неактуален — он присутствует в снятом виде, но в качественно иной форме.
Это означает, что даже при отсутствии реальной угрозы жизни, неудачи в межличностных взаимодействиях могут бессознательно восприниматься как угрозы смертельные.
На ранних этапах развития человечества исключение из системы общественных отношений часто было сопряжено с физическим уничтожением — будь то казнь или изгнание. Поэтому борьба за общественное признание и рост уровня потребления нередко носит ожесточённый характер, а социальная смерть по внутреннему переживанию соизмерима со смертью физической.
Разумеется, смертельный риск вызывает у адекватного примата (впрочем, не только у него) мобилизацию всех систем организма. В первую очередь включается система контроля ситуации. Биологическое напряжение — это реакция на несоответствие между тенденциями внешней среды и внутренними потребностями организма.
Потребности животных сравнительно просты, а возникающие противоречия решаются быстро. Хищник либо находит пищу, либо погибает. Травоядное либо убегает, либо погибает в борьбе за жизнь. Поэтому периоды стресса у животных, совместимые с жизнью, довольно коротки. Чего не скажешь о Человеке.
Приемлемые стратегии социального поведения редко предполагают физическое уничтожение противника. Однако конкуренция за лучшие условия жизни сопровождается как физическим, так и психологическим насилием. Участники подобных противостояний часто находятся в перманентном состоянии стресса. Эти конфликты длительны и энергозатратны — как химически, так и физически.
У человека, находящегося в состоянии гнева, подавления, непринятия, несогласия и сопротивления, с момента возникновения и на всём их протяжении, наблюдаются мощные очаги напряжения в области живота, почек, печени, поджелудочной железы и разветвлённой сети магистральных сосудов. Наиболее химически активными участками здесь выступают надпочечники. Эти зоны телесного подсознания удивительным образом совпадают с функцией надпочечников: выработка гормонального ответа на стресс.
И, как некоторые уже догадались, именно отсюда берёт начало состояние страха. Именно отсюда оно разливается по телу, захватывая остальную часть физиологии по индивидуальному лекалу личности. И именно здесь же наступает физическое расслабление — когда на место истерики Эго приходит спокойствие разума и возможность пересмотреть отношение в тех ситуациях, где за страхом скрывались долгожданные результаты.
Человеку полезно регулировать настройки чувствительности сигнальной системы, чтобы она не орала по пустякам, – менять своё поведение по отношению к различным типам жизненных ситуаций, в которых угрозы для жизни нет, а реакция организма, как будто его убивают.
На протяжении многих лет практики, сотни моих клиентов избавились от парализующей силы страха там, где требуется осознанное и волевое управление ситуацией.
А практика "ПОГРЕБЕНИЯ ВОИНА" - это вишенка на торте в процессе укрепления и развития СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ.
05.2.0. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ.
В ходе эволюции животного мира сформировались два типа первой фазы стресс-реакции, различающиеся преимущественным выбросом адреналина или норадреналина. Это, в свою очередь, определяет форму и характер поведенческих реакций человека в широком диапазоне — от неконтролируемого возбуждения до полного безразличия к происходящему.
Первый тип характеризуется преобладанием выброса в кровь норадреналина и рациональным психическим ответом на стресс. Реакция протекает без дестабилизирующих эмоциональных всплесков и утраты самообладания. Индивид, относящийся к этому типу, способен сохранять ориентацию в сложной обстановке, максимально контролируя свои действия даже в меняющихся условиях, при этом внешне не демонстрируя эмоционально заряженного отношения к происходящему.
На физиологическом же уровне наблюдаются выраженные процессы: сужение периферических сосудов без потери мышечной работоспособности (переход на гликолиз) на сравнительно долгих отрезках времени, расширение коронарных артерий, брадикардия без признаков аритмии, что исключает риск внезапной остановки сердца. При этом доставка кислорода и глюкозы в мозг сохраняется на должном уровне, обеспечивая стабильную работу коры головного мозга и непрерывный сознательный контроль над ситуацией.
При регулярной активации норадреналинового типа стресс-реакций подобная модель поведения закрепляется, а её резервные возможности возрастают при повторении стрессогенных условий. Это и есть опыт — накопление побед. На нейрохимическом уровне это выражается в увеличении пресинаптического депо соответствующих нейромедиаторов.
Такой тип реакции, а вместе с ним и поведение, характерен для хищников. После достижения зрелости их поведенческие стереотипы быстро фиксируются и становятся жёсткими. И при всей привлекательности норадреналиновых стратегий поведения, узкая специализация делает хищников уязвимыми. Например, при исчезновении привычной добычи, они часто исчезают, не сумев перестроить фиксированные схемы поведения. Это свидетельствует о низкой вариативности чисто норадреналинового типа регуляции.
Я полагаю, что немногие определят себя в эту категорию. Поскольку Человек – эволюционно ближе к адреналиновому типу саморегуляции. А развитый норадреналиновый тип реакций нашему виду свойственен, как приобретённый в большей степени.
Поэтому большинство из нас узнают себя во второй эволюционной группе.
СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТЬ.
В ходе эволюции животного мира сформировались два типа первой фазы стресс-реакции, различающиеся преимущественным выбросом адреналина или норадреналина. Это, в свою очередь, определяет форму и характер поведенческих реакций человека в широком диапазоне — от неконтролируемого возбуждения до полного безразличия к происходящему.
Первый тип характеризуется преобладанием выброса в кровь норадреналина и рациональным психическим ответом на стресс. Реакция протекает без дестабилизирующих эмоциональных всплесков и утраты самообладания. Индивид, относящийся к этому типу, способен сохранять ориентацию в сложной обстановке, максимально контролируя свои действия даже в меняющихся условиях, при этом внешне не демонстрируя эмоционально заряженного отношения к происходящему.
На физиологическом же уровне наблюдаются выраженные процессы: сужение периферических сосудов без потери мышечной работоспособности (переход на гликолиз) на сравнительно долгих отрезках времени, расширение коронарных артерий, брадикардия без признаков аритмии, что исключает риск внезапной остановки сердца. При этом доставка кислорода и глюкозы в мозг сохраняется на должном уровне, обеспечивая стабильную работу коры головного мозга и непрерывный сознательный контроль над ситуацией.
При регулярной активации норадреналинового типа стресс-реакций подобная модель поведения закрепляется, а её резервные возможности возрастают при повторении стрессогенных условий. Это и есть опыт — накопление побед. На нейрохимическом уровне это выражается в увеличении пресинаптического депо соответствующих нейромедиаторов.
Такой тип реакции, а вместе с ним и поведение, характерен для хищников. После достижения зрелости их поведенческие стереотипы быстро фиксируются и становятся жёсткими. И при всей привлекательности норадреналиновых стратегий поведения, узкая специализация делает хищников уязвимыми. Например, при исчезновении привычной добычи, они часто исчезают, не сумев перестроить фиксированные схемы поведения. Это свидетельствует о низкой вариативности чисто норадреналинового типа регуляции.
Я полагаю, что немногие определят себя в эту категорию. Поскольку Человек – эволюционно ближе к адреналиновому типу саморегуляции. А развитый норадреналиновый тип реакций нашему виду свойственен, как приобретённый в большей степени.
Поэтому большинство из нас узнают себя во второй эволюционной группе.
05.2.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
У страха глаза велики, потому что так работает адреналин.
Второй, адреналиновый тип, сформировался преимущественно у травоядных видов, находящихся в постоянной угрозе нападения. Эволюционный отбор благоприятствовал развитию ультрабыстрого механизма реагирования, при котором приоритет отдаётся скорости реакции в ущерб точности, экономичности и когнитивной адекватности.
При активации адреналиновая система моментально мобилизует организм к действию, достигая максимальной двигательной готовности. Однако такая мобилизация сопровождается полным расходом энергетических резервов, зачастую без учета будущих потребностей организма. Этот механизм – пример адаптации, работающей «ва-банк», где просчет времени может стоить жизни.
Ключевое отличие от норадреналинового типа заключается в отсутствии рационального контроля энергетических ресурсов. Там, где норадреналиновый ответ позволяет сохранять управляемость, гибкость поведения и шанс на повторную попытку атаки. Адреналиновый ориентирован на безусловное и мгновенное бегство, без вторых шансов на спасение.
Эти реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях.
Примечательно, что при любом типе реагирования первичная фаза острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды наступает гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Следовательно, стрессоустойчивость — это не отсутствие адреналиновых реакций, а удлинение промежутка между началом норадреналиновой и наступлением адреналиновой фазы.
У страха глаза велики, потому что так работает адреналин.
Второй, адреналиновый тип, сформировался преимущественно у травоядных видов, находящихся в постоянной угрозе нападения. Эволюционный отбор благоприятствовал развитию ультрабыстрого механизма реагирования, при котором приоритет отдаётся скорости реакции в ущерб точности, экономичности и когнитивной адекватности.
При активации адреналиновая система моментально мобилизует организм к действию, достигая максимальной двигательной готовности. Однако такая мобилизация сопровождается полным расходом энергетических резервов, зачастую без учета будущих потребностей организма. Этот механизм – пример адаптации, работающей «ва-банк», где просчет времени может стоить жизни.
Ключевое отличие от норадреналинового типа заключается в отсутствии рационального контроля энергетических ресурсов. Там, где норадреналиновый ответ позволяет сохранять управляемость, гибкость поведения и шанс на повторную попытку атаки. Адреналиновый ориентирован на безусловное и мгновенное бегство, без вторых шансов на спасение.
Массированный выброс адреналина в магистральный кровоток сопровождается следующими физиологическими изменениями:
• Расширение сосудов скелетной мускулатуры, усиление притока глюкозы и кислорода, повышение мышечной сократимости.
• Высвобождение ацетилхолина в нейромышечных синапсах.
• Тахикардия с ростом потребления кислорода и липидного субстрата.
• Повышение электрической проводимости миокарда, увеличивающее риск аритмий.
• Увеличение объема циркулирующей крови с параллельным ростом нагрузки на сердечно-сосудистую систему.
• Инактивация перистальтики ЖКТ и опорожнение кишечника.
• Сухость слизистых рта, дыхание через рот.
• Расширение бронхов, гипервентиляция, готовность к вокализации.
• Расширение зрачков, холодный пот.
Эти реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях.
Примечательно, что при любом типе реагирования первичная фаза острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды наступает гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Следовательно, стрессоустойчивость — это не отсутствие адреналиновых реакций, а удлинение промежутка между началом норадреналиновой и наступлением адреналиновой фазы.
05.2.2. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
II фаза стресс-реакции.
Независимо от того, по какому типу протекала I фаза стресс-реакции, по достижении цели либо после полного истощения адреналиновой и метаболической поддержки, когда возможности к сопротивлению исчерпаны, наступает II фаза стресс-реакции.
Активность симпатоадреналовых механизмов (возбуждение) уступает место преобладанию парасимпатических влияний (торможение). Биологический смысл этих изменений — в восстановлении гомеостаза, нарушенного ради выхода из критической ситуации.
Ключевую роль в реализации этих эффектов играет усиление выработки инсулина и увеличение объёмов утилизации глюкозы. Наступающая вследствие этого гипогликемия сопровождается снижением активности нервной системы и проявляется ощущением некоторой слабости, сонливости, а иногда — ощущением эйфории.
В нормальных условиях в конце «отходняка» происходит высвобождение соматотропного гормона. Это приводит к постепенной блокировке некоторых эффектов инсулина, нормализуя уровень глюкозы в кровотоке.
В результате, к завершению II — вагоинсулярной — фазы гомеостаз полностью восстанавливается, и организм вновь обретает готовность к симпато-адреналовой мобилизации в ходе очередного поведенческого цикла.
II фаза стресс-реакции.
Независимо от того, по какому типу протекала I фаза стресс-реакции, по достижении цели либо после полного истощения адреналиновой и метаболической поддержки, когда возможности к сопротивлению исчерпаны, наступает II фаза стресс-реакции.
Активность симпатоадреналовых механизмов (возбуждение) уступает место преобладанию парасимпатических влияний (торможение). Биологический смысл этих изменений — в восстановлении гомеостаза, нарушенного ради выхода из критической ситуации.
Ключевую роль в реализации этих эффектов играет усиление выработки инсулина и увеличение объёмов утилизации глюкозы. Наступающая вследствие этого гипогликемия сопровождается снижением активности нервной системы и проявляется ощущением некоторой слабости, сонливости, а иногда — ощущением эйфории.
Причём чем энергозатратнее протекала I фаза стресса, тем более выражены симптомы во II фазе. Так, чем стремительнее развивалась адреналиновая волна и чем дольше она сохранялась, тем тяжелее и продолжительнее последующее восстановление:
• выраженное ощущение усталости;
• общая слабость и заторможенность;
• эпизоды временного забытья;
• временная неспособность к интенсивной физической и умственной деятельности;
• снижение способности к запоминанию и концентрации внимания;
• отчуждённость от окружающего, эмоциональная отстранённость;
• лёгкая нервозность и негативизм, обусловленные снижением произвольного контроля поведения;
• ощущение внутреннего жара, повышение температуры кожных покровов, гиперемия лица («горящие» щёки и уши);
• усиленная потливость, красный дермографизм;
• ощущение тяжести в конечностях, снижение мелкой моторики (пальцы «толстые» и непослушные);
• субъективное чувство стеснённости и сырости в обуви;
• возможная синюшность кожи на кистях и стопах;
• артериальная гипотония, лабильный мягкий пульс;
• полиурия;
• усиление перистальтики кишечника и метеоризм (как следствие усиленной желудочной секреции);
• чувство выраженного голода, особенно стремление к сладкому;
• слюнотечение;
• рези или неприятные ощущения в верхней половине живота;
• заложенность носа, слизистые выделения из полости носа.
В нормальных условиях в конце «отходняка» происходит высвобождение соматотропного гормона. Это приводит к постепенной блокировке некоторых эффектов инсулина, нормализуя уровень глюкозы в кровотоке.
В результате, к завершению II — вагоинсулярной — фазы гомеостаз полностью восстанавливается, и организм вновь обретает готовность к симпато-адреналовой мобилизации в ходе очередного поведенческого цикла.
05.2.3. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
Стресс-реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях. Регулярные тренировки в условиях, приближенных к экстремальным, способствуют продлению фазы рационального реагирования и наращиванию пластичности в поведении.
Примечательно, что при предрасположенности к любому типу реагирования начальный этап острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды, адреналиновый тип «накрывает» гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Норадреналиновый тип, способный отодвигать точку адреналового срыва во времени, характеризуется быстрым закреплением узкоспециализированных стратегий во время взросления, которые затем, во взрослой жизни трудно модифицируются. Адреналиновый же тип вынужден постоянно учиться и адаптироваться к изменяющимся условиям, расширяя диапазон реакций и способов выживания. И это является преимуществом, поскольку имеется возможность развивать норадреналиновые стратегии.
Интересно, что все люди рождаются с выраженным норадреналиновым механизмом, обеспечивающим прохождение родового стресса. Во время родов концентрация норадреналина в крови новорождённого возрастает в 200–1500 раз. Однако по мере роста и необходимости в развитии более гибкой модели адаптации, организм переходит на адреналиновый тип, который обеспечивает обучаемость.
Если во время взросления, переход от адреналинового к норадреналиновому типу адаптации не осуществляется своевременно (в подростковом возрасте), у человека развивается психическая неустойчивость, склонность к срывам во взрослом возрасте, а также истероидные и неврастенические формы регрессии.
В рамках психотерапевтической работы особенно важным является осознание и переработка устойчивых, но неэффективных адреналиновых реакций, закреплённых в условиях раннего возраста, в которых проявление агрессии под запретом, а побег приобретает форму подчинения (например, в социальных или семейных контекстах). А поскольку такой прогрессирующий стресс приводит к активации не только β-, но и α-адренорецепторов, это ещё больше снижает способность к осмысленному поведению в стрессовых ситуациях.
В этом случае даже у изначально устойчивых индивидов наблюдаются эмоциональные срывы, представляющие собой вспышки электро-гормонального освобождения.
Такие моменты срыва можно рассматривать как механизм экстренной разрядки, при которой правильно организованные практики достижения «точки срыва» (в том числе ритуализированное «погребение воина») не просто помогают «скинуть давление», но и подключить волевые механизмы адаптации, повышая общую стрессоустойчивость.
Периодическая потребность в «перезагрузке» системы адаптации выражается в стремлении к риску, к пограничным ситуациям, несущим в себе возможность преодоления и опыта победы. Такие эпизоды не являются патологией, а представляют собой естественный механизм биопсихологической регуляции.
Стресс-реакции автоматичны и не поддаются произвольному контролю — в силу их глубокой эволюционной закреплённости. Однако они могут подвергаться тренировке и регуляции через повторяющийся опыт в безопасных, но стрессогенных условиях. Регулярные тренировки в условиях, приближенных к экстремальным, способствуют продлению фазы рационального реагирования и наращиванию пластичности в поведении.
Примечательно, что при предрасположенности к любому типу реагирования начальный этап острого стресса почти всегда реализуется по норадреналиновому типу: с точным целеполаганием, отсутствием дестабилизирующих эмоций. Однако спустя секунды, адреналиновый тип «накрывает» гормональная волна, и система переходит к описанному адреналиновому сценарию.
Норадреналиновый тип, способный отодвигать точку адреналового срыва во времени, характеризуется быстрым закреплением узкоспециализированных стратегий во время взросления, которые затем, во взрослой жизни трудно модифицируются. Адреналиновый же тип вынужден постоянно учиться и адаптироваться к изменяющимся условиям, расширяя диапазон реакций и способов выживания. И это является преимуществом, поскольку имеется возможность развивать норадреналиновые стратегии.
Интересно, что все люди рождаются с выраженным норадреналиновым механизмом, обеспечивающим прохождение родового стресса. Во время родов концентрация норадреналина в крови новорождённого возрастает в 200–1500 раз. Однако по мере роста и необходимости в развитии более гибкой модели адаптации, организм переходит на адреналиновый тип, который обеспечивает обучаемость.
Если во время взросления, переход от адреналинового к норадреналиновому типу адаптации не осуществляется своевременно (в подростковом возрасте), у человека развивается психическая неустойчивость, склонность к срывам во взрослом возрасте, а также истероидные и неврастенические формы регрессии.
В рамках психотерапевтической работы особенно важным является осознание и переработка устойчивых, но неэффективных адреналиновых реакций, закреплённых в условиях раннего возраста, в которых проявление агрессии под запретом, а побег приобретает форму подчинения (например, в социальных или семейных контекстах). А поскольку такой прогрессирующий стресс приводит к активации не только β-, но и α-адренорецепторов, это ещё больше снижает способность к осмысленному поведению в стрессовых ситуациях.
В этом случае даже у изначально устойчивых индивидов наблюдаются эмоциональные срывы, представляющие собой вспышки электро-гормонального освобождения.
Такие моменты срыва можно рассматривать как механизм экстренной разрядки, при которой правильно организованные практики достижения «точки срыва» (в том числе ритуализированное «погребение воина») не просто помогают «скинуть давление», но и подключить волевые механизмы адаптации, повышая общую стрессоустойчивость.
Периодическая потребность в «перезагрузке» системы адаптации выражается в стремлении к риску, к пограничным ситуациям, несущим в себе возможность преодоления и опыта победы. Такие эпизоды не являются патологией, а представляют собой естественный механизм биопсихологической регуляции.
05.2.4. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРЕССА. (анатомия, физиология и биохимия).
В ходе эволюции человеческого сознания оно вынужденно приобрело коллективную форму бытия, наполненную множеством специфических форм отношения, к ситуациям, порождённым социальным контекстом, и не соответствующих исходной биологической задаче системы выживания.
То есть, происходят ситуации, которые объективно не несут угрозы жизни, однако воспринимаются психикой, как критические, требующие мобилизации всех ресурсов — как если бы субъект находился под угрозой неминуемой гибели.
Подобная форма реагирования, не ведущая к разрешению стресса, как правило, не обеспечивает желаемого исхода, а, напротив, запускает многократное повторение неэффективного паттерна (когда стратегия не меняется, только возрастает сила реакции), что ведёт к экспоненциальному истощению ресурсов организма.
Такая патологическая обстоятельность формирует у человека хронический тип стресс-реакции, связанный с длительной и неуспешной адаптацией к однотипным, повторяющимся социальным стимулам, воспринимаемым как угроза.
Со временем эта форма адаптации перестаёт ограничиваться лишь нейроэндокринными или поведенческими сдвигами: она закрепляется на уровне органических и структурных изменений. Это может проявляться в виде соматических заболеваний, устойчивых функциональных нарушений, а позднее — морфологических поражений.
Разумеется, глубина, и тяжесть физиологических состояний напрямую зависят от интенсивности, продолжительности и непрерывности стрессового воздействия.
Но если нас интересует не только уровень исполнительных механизмов, но и управляющих, в рамках психотерапевтического анализа мы обязаны принимать во внимание и обстоятельства стресса и обстоятельства, формировавшие отношение к оному.
Часто именно это отношение — закостеневшее, неосознанное, не эффективное, но повторяемое, делает стресс хроническим, нерешённым ни на уровне смыслов, ни на уровне физиологических механизмов, продолжающих поддерживать его в теле и сознании.
Такое отношение - продукт ложных ассоциативных связей, возникающих между социальным содержанием события и биологически детерминированной системой экстренного реагирования.
Оно требует изменений и переработки в новый тип поведения, которые не только необходимо поддерживать и укреплять, но и хотя бы начать, сделав первый шаг. И для кого-то этим шагом может быть мягкое и медленное соприкосновение с темой страха.
А кому-то требуются более внушительные и быстрые методы терапевтического столкновения со стрессом.
В ходе эволюции человеческого сознания оно вынужденно приобрело коллективную форму бытия, наполненную множеством специфических форм отношения, к ситуациям, порождённым социальным контекстом, и не соответствующих исходной биологической задаче системы выживания.
То есть, происходят ситуации, которые объективно не несут угрозы жизни, однако воспринимаются психикой, как критические, требующие мобилизации всех ресурсов — как если бы субъект находился под угрозой неминуемой гибели.
Подобная форма реагирования, не ведущая к разрешению стресса, как правило, не обеспечивает желаемого исхода, а, напротив, запускает многократное повторение неэффективного паттерна (когда стратегия не меняется, только возрастает сила реакции), что ведёт к экспоненциальному истощению ресурсов организма.
Такая патологическая обстоятельность формирует у человека хронический тип стресс-реакции, связанный с длительной и неуспешной адаптацией к однотипным, повторяющимся социальным стимулам, воспринимаемым как угроза.
Со временем эта форма адаптации перестаёт ограничиваться лишь нейроэндокринными или поведенческими сдвигами: она закрепляется на уровне органических и структурных изменений. Это может проявляться в виде соматических заболеваний, устойчивых функциональных нарушений, а позднее — морфологических поражений.
Разумеется, глубина, и тяжесть физиологических состояний напрямую зависят от интенсивности, продолжительности и непрерывности стрессового воздействия.
Но если нас интересует не только уровень исполнительных механизмов, но и управляющих, в рамках психотерапевтического анализа мы обязаны принимать во внимание и обстоятельства стресса и обстоятельства, формировавшие отношение к оному.
Часто именно это отношение — закостеневшее, неосознанное, не эффективное, но повторяемое, делает стресс хроническим, нерешённым ни на уровне смыслов, ни на уровне физиологических механизмов, продолжающих поддерживать его в теле и сознании.
Такое отношение - продукт ложных ассоциативных связей, возникающих между социальным содержанием события и биологически детерминированной системой экстренного реагирования.
Оно требует изменений и переработки в новый тип поведения, которые не только необходимо поддерживать и укреплять, но и хотя бы начать, сделав первый шаг. И для кого-то этим шагом может быть мягкое и медленное соприкосновение с темой страха.
А кому-то требуются более внушительные и быстрые методы терапевтического столкновения со стрессом.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Как говорят классики: «етить, - что намъ суждено»