О проблеме, критике и страхе перед трудом. (продолжение)
Недавний разговор с @vera_chiker — спорный, живой, почти философский — вновь обнажил одну из существенных трудностей нашего времени: разницу в восприятии слов. В центре дискуссии оказалось слово ПРОБЛЕМА. В этом, казалось бы, обыденном термине вспыхнула целая "поножовщина" смыслов — от личного опыта до культурных различий в интерпретации.
Я ощущаю необходимость прояснить свою позицию.
Моё отношение к словам формировалось не в художественной среде, где язык насыщен эмоциональными крайностями, а в пространстве строгой инженерной и научной мысли. С юных лет я изучал технические справочники и схемы. Моими первыми книгами были не романы, а энциклопедии, таблицы, графики, чертежи — инструменты, через которые описывают не чувства, а структуры и процессы.
Символический мир в моих глазах находит своё выражение в виде чертежей, выполненных по лекалам и линейкам. Моё сознание — не мольберт для живописных вдохновений, а чертёжный стол, где мысли прокладываются не мазками, а линиями. Здесь важна не экспрессия, а точность. Не впечатление, а структура.
Поэтому слово проблема для меня не несёт ни оттенка тревоги, ни призвука вины. Оно лишено драматического налёта. Это не форма осуждения, не вердикт. Это — термин, описывающий несоответствие между желаемым и действительным, признак того, что в системе возникло расхождение, требующее работы мысли, а не эмоций.
Именно здесь пролегает граница, которую я провожу с особой строгостью. Проблема и осуждение — слова разного порядка, разных полюсов. Перепутать их — значит утратить саму возможность продуктивного анализа. Потому что осуждение парализует, а проблема - в математическом смысле - мобилизует.
Научная критика — это не форма уязвления оппонента, а метод рациональной коррекции. Это обоснованное указание на слабые места системы описания, которые препятствуют любому виду эффективности. Если ты неверно описываешь явление — ты не то делаешь, не то устраняешь, не туда движешься. Язык становится не средством понимания, а инструментом самообмана.
Грамотная критика — это форма интеллектуального труда. Она не просто фиксирует несовершенство. Она направлена на движение: от настоящего, как оно есть, — к желаемому. Она содержит в себе импульс исправления, преодоления, созидания.
Но вот парадокс: труд — то, чего многие избегают. Он требует усилия, требует внутренней мобилизации. Поэтому слово проблема пугает. Оно ассоциируется с необходимостью взаимодействия с неприятным и отталкивающим. И в попытке избежать этой "встречи" люди прибегают к эвфемизмам:
Они говорят: ЗАДАЧА - потому что это звучит менее устрашающе. Но задача — это уже результат аналитической переработки проблемы. Это не альтернатива, а её производное.
В этом контексте мне удалось, благодаря @vera_chiker, сделать лексико-семантическое уточнение: проблема — это трудность, побуждающая к труду. Не к панике, не к бегству, а к труду - как форме движения духа и разума. Мы можем "перепрошить" это слово, вернуть ему активный, а не пассивно-страдательный смысл.
Сделать его не знаком беды, а знаком начала работы.
Именно поэтому я считаю, что критика, не содержащая альтернативного решения, — это уже не критика, а осуждение. А осуждения, как известно, боятся все — даже те, кто громче других заявляет о своей независимости от чужого мнения.
Моим надёжным союзником в этом вопросе остаётся язык марксистской диалектики. Он не просто обучает меня методологии критического анализа — он вдохновляет на то, чтобы вскрывать неадекватные теории, которыми заполнено современное массовое сознание псевдонаучными инфлюенсерами.
Моя задача — не просто разоблачать, но предлагать. Выводить людей из интеллектуального морока, который мешает развитию — как личностному, так и профессиональному. Потому что настоящее развитие требует мужества — столкнуться с проблемой не как с приговором, а как с началом пути.
Проблема — это честное присутствие, которое не отворачивается в тот момент, когда трудно!
Недавний разговор с @vera_chiker — спорный, живой, почти философский — вновь обнажил одну из существенных трудностей нашего времени: разницу в восприятии слов. В центре дискуссии оказалось слово ПРОБЛЕМА. В этом, казалось бы, обыденном термине вспыхнула целая "поножовщина" смыслов — от личного опыта до культурных различий в интерпретации.
Я ощущаю необходимость прояснить свою позицию.
Моё отношение к словам формировалось не в художественной среде, где язык насыщен эмоциональными крайностями, а в пространстве строгой инженерной и научной мысли. С юных лет я изучал технические справочники и схемы. Моими первыми книгами были не романы, а энциклопедии, таблицы, графики, чертежи — инструменты, через которые описывают не чувства, а структуры и процессы.
Символический мир в моих глазах находит своё выражение в виде чертежей, выполненных по лекалам и линейкам. Моё сознание — не мольберт для живописных вдохновений, а чертёжный стол, где мысли прокладываются не мазками, а линиями. Здесь важна не экспрессия, а точность. Не впечатление, а структура.
Поэтому слово проблема для меня не несёт ни оттенка тревоги, ни призвука вины. Оно лишено драматического налёта. Это не форма осуждения, не вердикт. Это — термин, описывающий несоответствие между желаемым и действительным, признак того, что в системе возникло расхождение, требующее работы мысли, а не эмоций.
Именно здесь пролегает граница, которую я провожу с особой строгостью. Проблема и осуждение — слова разного порядка, разных полюсов. Перепутать их — значит утратить саму возможность продуктивного анализа. Потому что осуждение парализует, а проблема - в математическом смысле - мобилизует.
Научная критика — это не форма уязвления оппонента, а метод рациональной коррекции. Это обоснованное указание на слабые места системы описания, которые препятствуют любому виду эффективности. Если ты неверно описываешь явление — ты не то делаешь, не то устраняешь, не туда движешься. Язык становится не средством понимания, а инструментом самообмана.
Грамотная критика — это форма интеллектуального труда. Она не просто фиксирует несовершенство. Она направлена на движение: от настоящего, как оно есть, — к желаемому. Она содержит в себе импульс исправления, преодоления, созидания.
Но вот парадокс: труд — то, чего многие избегают. Он требует усилия, требует внутренней мобилизации. Поэтому слово проблема пугает. Оно ассоциируется с необходимостью взаимодействия с неприятным и отталкивающим. И в попытке избежать этой "встречи" люди прибегают к эвфемизмам:
Они говорят: ЗАДАЧА - потому что это звучит менее устрашающе. Но задача — это уже результат аналитической переработки проблемы. Это не альтернатива, а её производное.
В этом контексте мне удалось, благодаря @vera_chiker, сделать лексико-семантическое уточнение: проблема — это трудность, побуждающая к труду. Не к панике, не к бегству, а к труду - как форме движения духа и разума. Мы можем "перепрошить" это слово, вернуть ему активный, а не пассивно-страдательный смысл.
Сделать его не знаком беды, а знаком начала работы.
Именно поэтому я считаю, что критика, не содержащая альтернативного решения, — это уже не критика, а осуждение. А осуждения, как известно, боятся все — даже те, кто громче других заявляет о своей независимости от чужого мнения.
Моим надёжным союзником в этом вопросе остаётся язык марксистской диалектики. Он не просто обучает меня методологии критического анализа — он вдохновляет на то, чтобы вскрывать неадекватные теории, которыми заполнено современное массовое сознание псевдонаучными инфлюенсерами.
Моя задача — не просто разоблачать, но предлагать. Выводить людей из интеллектуального морока, который мешает развитию — как личностному, так и профессиональному. Потому что настоящее развитие требует мужества — столкнуться с проблемой не как с приговором, а как с началом пути.
Чем отличается метафизика от диалектики? (обобщение)
Чудесный вопрос — из тех, что вызывают не только умственную, но и телесную дрожь у философа, живущего в каждом, кто не равнодушен к истине.
Различие между метафизикой и диалектикой — это различие между двумя способами видеть и мыслить реальность: один склонен к неподвижности, другой — к движению; один замораживает смыслы, другой — распутывает их, ведя через противоречие.
Метафизик склонен к догматизму: «Такова природа вещей».
Диалектик — к процессуальности: «Такова их текущая форма, обусловленная историей».
Метафизик скажет: «Это так, потому что так устроено».
Диалектик спросит: «Почему это стало так — и может ли быть иначе?»
Первый — замыкает. Второй — открывает.
В медицине метафизик скажет: «Это болезнь», — и укажет на классификацию.
Диалектик уточнит: «Это функциональное состояние, результат сложного взаимодействия процессов, которое можно преобразовать через изменение контекста».
Современному человеку трудно отличить метафизику от диалектики. Он живёт в мире, где шум маскируется под движение, а глубина — под эзотерику. Он часто путает изменение с метанием, а развитие — с бегством.
Это — следствие отказа от философской дисциплины мышления. Ведь различие между метафизикой и диалектикой — не абстракция, а ось, вокруг которой вращается весь вектор мышления — а значит, и психология.
Переводя это в человеческий опыт...
Когда человек сталкивается с проблемой, он оказывается перед выбором: мыслить метафизически — и объявить её внешней, статичной бедой, требующей бегства.
Или мыслить диалектически — и увидеть в ней начало: форму вызова, момент напряжения, побуждение к труду.
Диалектический взгляд говорит: проблема — это форма несовпадения между желаемым и действительным. Следовательно, это не тупик, а точка отправления. И если её правильно описать, её можно преобразовать.
Поэтому в терапии мы обязаны действовать математически последовательно, признав вначале проблему в том виде, из которого формируется решаемая задача, а не прикрывающая говно газетка.
В которой очередная "уникальная снежинка" написала на радость всем, что проблем не существует.
Чудесный вопрос — из тех, что вызывают не только умственную, но и телесную дрожь у философа, живущего в каждом, кто не равнодушен к истине.
Различие между метафизикой и диалектикой — это различие между двумя способами видеть и мыслить реальность: один склонен к неподвижности, другой — к движению; один замораживает смыслы, другой — распутывает их, ведя через противоречие.
Метафизик склонен к догматизму: «Такова природа вещей».
Диалектик — к процессуальности: «Такова их текущая форма, обусловленная историей».
Метафизик скажет: «Это так, потому что так устроено».
Диалектик спросит: «Почему это стало так — и может ли быть иначе?»
Первый — замыкает. Второй — открывает.
В медицине метафизик скажет: «Это болезнь», — и укажет на классификацию.
Диалектик уточнит: «Это функциональное состояние, результат сложного взаимодействия процессов, которое можно преобразовать через изменение контекста».
Современному человеку трудно отличить метафизику от диалектики. Он живёт в мире, где шум маскируется под движение, а глубина — под эзотерику. Он часто путает изменение с метанием, а развитие — с бегством.
Это — следствие отказа от философской дисциплины мышления. Ведь различие между метафизикой и диалектикой — не абстракция, а ось, вокруг которой вращается весь вектор мышления — а значит, и психология.
Переводя это в человеческий опыт...
Когда человек сталкивается с проблемой, он оказывается перед выбором: мыслить метафизически — и объявить её внешней, статичной бедой, требующей бегства.
Или мыслить диалектически — и увидеть в ней начало: форму вызова, момент напряжения, побуждение к труду.
Диалектический взгляд говорит: проблема — это форма несовпадения между желаемым и действительным. Следовательно, это не тупик, а точка отправления. И если её правильно описать, её можно преобразовать.
Поэтому в терапии мы обязаны действовать математически последовательно, признав вначале проблему в том виде, из которого формируется решаемая задача, а не прикрывающая говно газетка.
В которой очередная "уникальная снежинка" написала на радость всем, что проблем не существует.
Чтобы тебе поставили лайк, «тебя должны понять даже ребёнки». (завершение)
Но дети, как известно, не любят слово «должен», особенно когда оно направлено к ним.
Как и слово «сложность», которое объявляется однокоренным слову «ложь». Лишь бы не признавать проблему, требующую от «себя любимого» усилий.
Настоящая же ложь — это вера в то, что вареник в сметане сам зелетит в рот.
А! Сложность — это сложенность: характеристика степени связности и многослойности задачи, в которой содержится проблема, требующая труда, соразмерного уровню её сложности.
Повысить эффективность труда можно, если взглянуть на проблему иначе и усовершенствовать задачу. Но сомневаюсь, что это можно назвать упрощением.
Спустя более 15 лет упоротого труда, я очень многие вещи делаю играючи, как когда-то мне демонстрировали мои учителя. И теперь, обнаруживая себя на их уровне, вижу, как труден был их путь к кажущейся простоте и лёгкости.
Должен ли человек брать на себя труд и ответственность? И должен ли он вообще хоть что-либо? Если он хочет существовать, то он должен дышать. Если он хочет чего-то большего – он должен гораздо больше.
Должен — только если хочет. И по тому, как человек понимает своё «долженствование» перед самим собой, становится кристально ясно, чего он на самом деле хочет.
Но дети, как известно, не любят слово «должен», особенно когда оно направлено к ним.
Как и слово «сложность», которое объявляется однокоренным слову «ложь». Лишь бы не признавать проблему, требующую от «себя любимого» усилий.
Настоящая же ложь — это вера в то, что вареник в сметане сам зелетит в рот.
А! Сложность — это сложенность: характеристика степени связности и многослойности задачи, в которой содержится проблема, требующая труда, соразмерного уровню её сложности.
Повысить эффективность труда можно, если взглянуть на проблему иначе и усовершенствовать задачу. Но сомневаюсь, что это можно назвать упрощением.
Спустя более 15 лет упоротого труда, я очень многие вещи делаю играючи, как когда-то мне демонстрировали мои учителя. И теперь, обнаруживая себя на их уровне, вижу, как труден был их путь к кажущейся простоте и лёгкости.
Должен ли человек брать на себя труд и ответственность? И должен ли он вообще хоть что-либо? Если он хочет существовать, то он должен дышать. Если он хочет чего-то большего – он должен гораздо больше.
Должен — только если хочет. И по тому, как человек понимает своё «долженствование» перед самим собой, становится кристально ясно, чего он на самом деле хочет.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Я регулярно проверяю себя на отношения с болью.
Подобные инициации на первый взгляд, и весьма точно, могут вскрыть склонность к спмоповреждающему поведению.
В моем случае, еще и антиобщественную позицию. В давние времена каждый символ, изображенный на моем теле выражал крайнюю форму пренебрежения ко всяким общественным устоям.
Давно возникла необходимость перепрошивки не только слов в общественном сознании. Но и перепрошивка собственных смыслов давно в активной работе.
И за нее я плачу болью, с которой нахожусь в постоянном контакте.
И этот контакт мне помогает правильно выстроить то, что будет сокрыто от глаз навсегда.
Подобные инициации на первый взгляд, и весьма точно, могут вскрыть склонность к спмоповреждающему поведению.
В моем случае, еще и антиобщественную позицию. В давние времена каждый символ, изображенный на моем теле выражал крайнюю форму пренебрежения ко всяким общественным устоям.
Давно возникла необходимость перепрошивки не только слов в общественном сознании. Но и перепрошивка собственных смыслов давно в активной работе.
И за нее я плачу болью, с которой нахожусь в постоянном контакте.
И этот контакт мне помогает правильно выстроить то, что будет сокрыто от глаз навсегда.
А теперь можно попробовать перечитать всё вышеизложенное как простую и прямую последовательность тезисов:
• Любые изменения — в жизни, уме или теле — это сложно.
- Следовательно, любая терапия — это сложно;
• Каждая терапия начинается с признания проблемы, то есть с осознания разницы между реальным и желаемым.
- А значит, терапия — это трудно;
• Терапия — это движение к желаемому состоянию.
- Следовательно, терапия — это твой долг перед самим собой.
Всё строится на доверии. А значит, ты доверяешь мне провести тебя сквозь боль. И прежде чем начать, стоит сформировать к этой боли осмысленное, зрелое отношение. Что я и делаю.
И я открыто и последовательно выражаю презрение к торговле красивыми мифами, какими бы вдохновляющими или пафосными словами они не были написаны. Потому что в реальности всякий миф оказывается банальным, пахнущим не героизмом, а обыденной психологической защитой от труда и честности.
На своём пути я снова и снова встречаю людей, которые не в силах принять простой факт: в момент настоящей трудности ты не возносишься до уровня своих ожиданий, а опускаешься до уровня своей подготовки.
И это больно. И в этом тоже проблема. И эту проблему я предлагаю признать первой.
• Любые изменения — в жизни, уме или теле — это сложно.
- Следовательно, любая терапия — это сложно;
• Каждая терапия начинается с признания проблемы, то есть с осознания разницы между реальным и желаемым.
- А значит, терапия — это трудно;
• Терапия — это движение к желаемому состоянию.
- Следовательно, терапия — это твой долг перед самим собой.
Всё строится на доверии. А значит, ты доверяешь мне провести тебя сквозь боль. И прежде чем начать, стоит сформировать к этой боли осмысленное, зрелое отношение. Что я и делаю.
И я открыто и последовательно выражаю презрение к торговле красивыми мифами, какими бы вдохновляющими или пафосными словами они не были написаны. Потому что в реальности всякий миф оказывается банальным, пахнущим не героизмом, а обыденной психологической защитой от труда и честности.
На своём пути я снова и снова встречаю людей, которые не в силах принять простой факт: в момент настоящей трудности ты не возносишься до уровня своих ожиданий, а опускаешься до уровня своей подготовки.
И это больно. И в этом тоже проблема. И эту проблему я предлагаю признать первой.
ДИСКЛЕЙМЕР: Тащ майор, я достаточно доступно развиваю мысль?
Только ленивый не высказался. Но пока не высказался я, всё – не считается.
Многие из нас стали свидетелями эпизода, который, вне всяких сомнений, должен быть зафиксирован в анналах интеллектуального и нравственного падения.
Речь идёт о недавнем выступлении одной публичной особы слабого ума, обладающей, увы, лишь патентом на амбиции и отсутствием признаков системного мышления. Эта дама, с завидной самоуверенностью, попыталась представить психологию в коридорах власти — в качестве сферы, нуждающейся в «стандартизации подготовки специалистов».
По всей видимости, стандартизация должна была происходить под её ведомством, или какого-то другого контролирующего органа, которого, как она выразилась, сама не знает, но может узнать, но только если очень надо.
То, что увидел лично я, никак не ассоциируется с научной инициативой. Косноязычная, концептуально беспомощная (как проштрафившаяся двоечница), явно не владеющая предметом своего же заявления, она проявила наглядное стремление использовать заботу о психическом здоровье, как прикрытие для легитимизации доходной схемы.
Публике был предъявлен не проект, а симптом — симптом системной профанации гуманитарного знания.
Отношение к философии, как ненужному предмету, очевидным образом связано с падением уровня образования, сужением кругозора и появлению беспрецедентного количества общественных философов на рынке «услуг для души», и блистающих «глубиной мудрости» так, что даже Сатурн поморщился высокой мерой.
- Это одна из причин, по которым государство уже некоторое время основательно пристраивается к голой жопе неконтролируемого рынка «опиума для народа».
Пока ещё не наступил момент жёсткой зачистки интеллектуального поля под единый идеологический шаблон, сочту уместным заявить следующее.
Я не психолог, не остеопат и не имею прямого отношения к этим мистифицированным дисциплинам. Тем не менее, моя подготовка — как теоретическая, так и практическая — позволяет формировать собственную точку зрения на те процессы, с которыми работают эти области в рамках своих, подчас беспредметных, и потому уязвимых к критике, исследовательских парадигм.
И всё же, а может и поэтому, результаты моей работы говорят сами за себя. Вернее, о них говорят те, кто обращался ко мне за помощью на протяжении последних пятнадцати лет.
Я заявляю вполне серьёзно: из-за полного или частичного несогласия с подавляющим большинством существующих систем описания функционально-обратимых состояний (т.н. психосоматических), я был вынужден начать формулировать собственную — основанную на собственном опыте, логической реконструкции процессов и проверяемых практиках.
Поскольку моя деятельность не связана с высокоинвазивными вмешательствами, не требует использования инструментальной диагностики и не входит в юрисдикцию клинической медицины, я сохраняю свободу исследователя.
При этом практическая эффективность применяемых мной подходов — как минимум сопоставима, а нередко и превосходит результаты в рамках традиционных дисциплин.
Моя деятельность — в своей сути — исследование.
Она предполагает не только практическую помощь за адекватный гонорар. В этом процессе выигрывают обе стороны: вы — восстанавливаете здоровье, я — так же, получаю эмпирический материал, которым бы могли заняться люди большего ума и имеющие отношение к науке, а не торговле.
Всё это делается не ради концептуального самолюбования, а потому что сам предмет нашего внимания — ЧЕЛОВЕК, его здоровье, его способность к восстановлению — заслуживают куда более серьёзного и уважительного отношения, чем то, которое демонстрируют современные лидеры общественного мнения.
Особенно те, кто, с высокой трибуны пытаются формировать стандарты, опираясь не на компетентность, а на её демонстративное отсутствие.
А я продолжаю развивать мысль, чтобы критика переросла в предложение... а то опять скажут, что я просто злой.
Только ленивый не высказался. Но пока не высказался я, всё – не считается.
Многие из нас стали свидетелями эпизода, который, вне всяких сомнений, должен быть зафиксирован в анналах интеллектуального и нравственного падения.
Речь идёт о недавнем выступлении одной публичной особы слабого ума, обладающей, увы, лишь патентом на амбиции и отсутствием признаков системного мышления. Эта дама, с завидной самоуверенностью, попыталась представить психологию в коридорах власти — в качестве сферы, нуждающейся в «стандартизации подготовки специалистов».
По всей видимости, стандартизация должна была происходить под её ведомством, или какого-то другого контролирующего органа, которого, как она выразилась, сама не знает, но может узнать, но только если очень надо.
То, что увидел лично я, никак не ассоциируется с научной инициативой. Косноязычная, концептуально беспомощная (как проштрафившаяся двоечница), явно не владеющая предметом своего же заявления, она проявила наглядное стремление использовать заботу о психическом здоровье, как прикрытие для легитимизации доходной схемы.
Публике был предъявлен не проект, а симптом — симптом системной профанации гуманитарного знания.
Отношение к философии, как ненужному предмету, очевидным образом связано с падением уровня образования, сужением кругозора и появлению беспрецедентного количества общественных философов на рынке «услуг для души», и блистающих «глубиной мудрости» так, что даже Сатурн поморщился высокой мерой.
- Это одна из причин, по которым государство уже некоторое время основательно пристраивается к голой жопе неконтролируемого рынка «опиума для народа».
Пока ещё не наступил момент жёсткой зачистки интеллектуального поля под единый идеологический шаблон, сочту уместным заявить следующее.
Я не психолог, не остеопат и не имею прямого отношения к этим мистифицированным дисциплинам. Тем не менее, моя подготовка — как теоретическая, так и практическая — позволяет формировать собственную точку зрения на те процессы, с которыми работают эти области в рамках своих, подчас беспредметных, и потому уязвимых к критике, исследовательских парадигм.
И всё же, а может и поэтому, результаты моей работы говорят сами за себя. Вернее, о них говорят те, кто обращался ко мне за помощью на протяжении последних пятнадцати лет.
Я заявляю вполне серьёзно: из-за полного или частичного несогласия с подавляющим большинством существующих систем описания функционально-обратимых состояний (т.н. психосоматических), я был вынужден начать формулировать собственную — основанную на собственном опыте, логической реконструкции процессов и проверяемых практиках.
Поскольку моя деятельность не связана с высокоинвазивными вмешательствами, не требует использования инструментальной диагностики и не входит в юрисдикцию клинической медицины, я сохраняю свободу исследователя.
При этом практическая эффективность применяемых мной подходов — как минимум сопоставима, а нередко и превосходит результаты в рамках традиционных дисциплин.
Моя деятельность — в своей сути — исследование.
Она предполагает не только практическую помощь за адекватный гонорар. В этом процессе выигрывают обе стороны: вы — восстанавливаете здоровье, я — так же, получаю эмпирический материал, которым бы могли заняться люди большего ума и имеющие отношение к науке, а не торговле.
Всё это делается не ради концептуального самолюбования, а потому что сам предмет нашего внимания — ЧЕЛОВЕК, его здоровье, его способность к восстановлению — заслуживают куда более серьёзного и уважительного отношения, чем то, которое демонстрируют современные лидеры общественного мнения.
Особенно те, кто, с высокой трибуны пытаются формировать стандарты, опираясь не на компетентность, а на её демонстративное отсутствие.
А я продолжаю развивать мысль, чтобы критика переросла в предложение... а то опять скажут, что я просто злой.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Пока мою кожу методично бомбардировали иглы с пигментом, я с неожиданным удовольствием пересмотрел анимационную картину «Царство падальщиков».
О скрытых в ней материнских архетипах и глубинных психологических структурах куда содержательнее мог бы высказаться, пожалуй, @andreypospelov — и, уверен, не без обоснованной критики, с которой я, вероятнее всего, охотно бы согласился.
Однако меня зацепило иное: попытка авторов осмыслить глобальные процессы, происходящие на стыке микробиологии и философии.
«Царство падальщиков» — не просто эстетический эксперимент, а скорее подлинное научно-фантастическое размышление о природе трансгуманизма, о включении чуждого в сложные организованные системы. Лично для меня это произведение — о том, как целый устоявшийся в своём последовательном развитии мир принимает инородное, на каких условиях, с помощью каких механизмов — и с какими последствиями.
Перед зрителем разворачивается целая вселенная микробиологической коммуникации, в которой принципы симбиоза, утилизации, границы и распознавания становятся метафорой не только биологических, но и социальных, культурных и ментальных процессов.
Это — рассказ о планетарной химии и о системах обмена за пределами добра и зла.
К просмотру!
О скрытых в ней материнских архетипах и глубинных психологических структурах куда содержательнее мог бы высказаться, пожалуй, @andreypospelov — и, уверен, не без обоснованной критики, с которой я, вероятнее всего, охотно бы согласился.
Однако меня зацепило иное: попытка авторов осмыслить глобальные процессы, происходящие на стыке микробиологии и философии.
«Царство падальщиков» — не просто эстетический эксперимент, а скорее подлинное научно-фантастическое размышление о природе трансгуманизма, о включении чуждого в сложные организованные системы. Лично для меня это произведение — о том, как целый устоявшийся в своём последовательном развитии мир принимает инородное, на каких условиях, с помощью каких механизмов — и с какими последствиями.
Перед зрителем разворачивается целая вселенная микробиологической коммуникации, в которой принципы симбиоза, утилизации, границы и распознавания становятся метафорой не только биологических, но и социальных, культурных и ментальных процессов.
Это — рассказ о планетарной химии и о системах обмена за пределами добра и зла.
К просмотру!
История о том, как я начал вспоминать свой язык.
В 2015 году, на собрании «коллег по цеху», проходившем под эгидой @Biomecanica Василия Юрьевича Киселёва, в ходе обсуждения моих рабочих наблюдений прозвучала ироничная реплика: дескать, мои выводы напоминают логику марксистско-ленинской философии.
Сказано это было, возможно, с оттенком иронии — но я отнёсся к сказанному не как к насмешке, а как к точному указанию направления.
Если кто-то уже выстроил систему понятий, позволяющую строго и непротиворечиво описывать те процессы, к которым я подбирался эмпирически, то я счёл необходимым эту систему изучить.
Меня поразила сама возможность говорить о телесно-психических явлениях без прибегания к метафизике, без суеверного тумана и словесного шаманства, столь распространённого в современных терапевтических школах.
Именно в том году мой отец, словно предвидя мой внутренний запрос, передал мне два учебника: «Диалектический материализм» и «Исторический материализм», созданные для подготовки слушателей Высших партийных школ.
Начав читать, я испытал состояние интеллектуального узнавания. Всё, что я пытался структурировать интуитивно, обрело ясную форму. Передо мной раскрылась методология мышления, дисциплинирующая сознание, обнажающая внутренние связи явлений, — и при этом сохраняющая глубину. Я понял, что этот язык позволяет мыслить динамически, описывать процессы, а не просто фиксировать состояния.
С тех пор моя работа изменилась. Я стал точнее, требовательнее к себе. Даже математика — некогда чужая — начала «прозреваться» мной не как формальный язык, а как живая система отношений.
Философия перестала быть абстракцией — она стала инструментом для вскрытия конкретного, опорой в эмпирических наблюдениях и научной систематизации.
Сейчас я воспринимаю это как поворотный момент. Именно тогда я получил орудие мышления, необходимое для того, чтобы не только исследовать, но и — в буквальном смысле — создавать новое знание.
В 2015 году, на собрании «коллег по цеху», проходившем под эгидой @Biomecanica Василия Юрьевича Киселёва, в ходе обсуждения моих рабочих наблюдений прозвучала ироничная реплика: дескать, мои выводы напоминают логику марксистско-ленинской философии.
Сказано это было, возможно, с оттенком иронии — но я отнёсся к сказанному не как к насмешке, а как к точному указанию направления.
Если кто-то уже выстроил систему понятий, позволяющую строго и непротиворечиво описывать те процессы, к которым я подбирался эмпирически, то я счёл необходимым эту систему изучить.
Меня поразила сама возможность говорить о телесно-психических явлениях без прибегания к метафизике, без суеверного тумана и словесного шаманства, столь распространённого в современных терапевтических школах.
Именно в том году мой отец, словно предвидя мой внутренний запрос, передал мне два учебника: «Диалектический материализм» и «Исторический материализм», созданные для подготовки слушателей Высших партийных школ.
Начав читать, я испытал состояние интеллектуального узнавания. Всё, что я пытался структурировать интуитивно, обрело ясную форму. Передо мной раскрылась методология мышления, дисциплинирующая сознание, обнажающая внутренние связи явлений, — и при этом сохраняющая глубину. Я понял, что этот язык позволяет мыслить динамически, описывать процессы, а не просто фиксировать состояния.
С тех пор моя работа изменилась. Я стал точнее, требовательнее к себе. Даже математика — некогда чужая — начала «прозреваться» мной не как формальный язык, а как живая система отношений.
Философия перестала быть абстракцией — она стала инструментом для вскрытия конкретного, опорой в эмпирических наблюдениях и научной систематизации.
Сейчас я воспринимаю это как поворотный момент. Именно тогда я получил орудие мышления, необходимое для того, чтобы не только исследовать, но и — в буквальном смысле — создавать новое знание.
1
Wasily Troyanovsky
История о том, как я начал вспоминать свой язык. В 2015 году, на собрании «коллег по цеху», проходившем под эгидой @Biomecanica Василия Юрьевича Киселёва, в ходе обсуждения моих рабочих наблюдений прозвучала ироничная реплика: дескать, мои выводы напоминают…
И уже позже родилась концепция.
- Столь же ироническое замечание, но уже с моей стороны - не бессмысленный шаг.
Я как бы намекаю, что можно на нормальном языке говорить о том, что кажется полным вздором.
- Столь же ироническое замечание, но уже с моей стороны - не бессмысленный шаг.
Я как бы намекаю, что можно на нормальном языке говорить о том, что кажется полным вздором.
Всё так и осталось бы красивым хаосом и увлекательным блужданием по личному бессознательному. (Что само по себе ценно)
Если бы на третий — завершающий — день ретрита россыпь личных переживаний не сложилась в единую картину.
Когда это происходит в коллективном поле, ты осознаёшь: мы совершали общее усилие, которое для каждого имело свой, неповторимый смысл.
Жизнь одного и многих соединились во всей своей полноте — как сложный механизм, который не мог собраться случайно, сам по себе, подобно самолёту из урагана на свалке.
В физике живой и неживой материи важнейшую роль играет аттрактор — проводник организующего начала.
Так упорядочивать пространство, в котором каждому есть место, обеспечивая фазовый переход каждого элемента в составе единой эволюционирующей системы, — надо уметь.
И @andreypospelov с @Dar_Kleo это умеют.
Меня «расстегнуло» — будто расстёгивают молнию на сумке по всей длине: от гипофиза до муладхары, перебрало, упорядочило и закрыло обратно.
Грамотно, методично и математически точно.
Ретрит у Поспелова — как сама жизнь в чистом виде.
https://t.me/psychosomaFM
Если бы на третий — завершающий — день ретрита россыпь личных переживаний не сложилась в единую картину.
Когда это происходит в коллективном поле, ты осознаёшь: мы совершали общее усилие, которое для каждого имело свой, неповторимый смысл.
Жизнь одного и многих соединились во всей своей полноте — как сложный механизм, который не мог собраться случайно, сам по себе, подобно самолёту из урагана на свалке.
В физике живой и неживой материи важнейшую роль играет аттрактор — проводник организующего начала.
Так упорядочивать пространство, в котором каждому есть место, обеспечивая фазовый переход каждого элемента в составе единой эволюционирующей системы, — надо уметь.
И @andreypospelov с @Dar_Kleo это умеют.
Меня «расстегнуло» — будто расстёгивают молнию на сумке по всей длине: от гипофиза до муладхары, перебрало, упорядочило и закрыло обратно.
Грамотно, методично и математически точно.
Ретрит у Поспелова — как сама жизнь в чистом виде.
https://t.me/psychosomaFM
Многие меня упрекнут в канцеляризме и лингвистическом высокомерии.
И лишь некоторые, то есть вы, поймёте, что высокая мера не означает надменности.
Именно вы, понимаете, что высокая мера - это мера вкуса к жизни.
Высокая мера - это искусство выбирать лучшее, то есть - эффективное.
Высокая мера - это признак изящества и роскошь честности.
А еще высокая мера - это готовность к труду, который помог обезьяне превратиться в человека.
А нам поможет и подавно. Охватить высокой мерой собственную жизнь.
И лишь некоторые, то есть вы, поймёте, что высокая мера не означает надменности.
Именно вы, понимаете, что высокая мера - это мера вкуса к жизни.
Высокая мера - это искусство выбирать лучшее, то есть - эффективное.
Высокая мера - это признак изящества и роскошь честности.
А еще высокая мера - это готовность к труду, который помог обезьяне превратиться в человека.
А нам поможет и подавно. Охватить высокой мерой собственную жизнь.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Это началось не с тебя.
История, вплетённая в наши жесты, убеждения и страхи, не началась с нас.
Мы — наследники моделей, отлитых в формах чужих решений и чужого времени.
Нас воспитывали по лекалам, восходящим к поколению тех, кто сам формировался под давлением ограниченных представлений о человеке, обществе и мире.
Преемственность — не всегда благо. Некоторое наследие, каким бы прочным оно ни казалось, должно быть остановлено. Не потому, что мы отвергаем прошлое, а потому, что обязаны соразмеряться с настоящим.
Сегодняшний мир - иная реальность:
в нём побеждён голод, информация передаётся мгновенно, а права и свободы обрели силу, немыслимую для прежних эпох.
Эти обстоятельства требуют от нас новых форм мышления, новых практик жизни, новых оснований для выбора и действия.
Старые поведенческие матрицы, какими бы удобными они ни были,
часто не работают. Их продолжение не даёт результата — лишь бесконечное повторение.
Но недостаточно просто отказаться от устаревших «ключей». Нужно создать новые — те, что позволят открывать иные двери, ведущие к человеческим возможностям, ещё недавно считавшимся утопией.
Именно эту задачу мы с @LinaApollon ставим перед собой в рамках наших регулярных расстановочных групп.
Это пространство, где заканчивается механическое воспроизведение,
и начинается осознанный выбор —
в пользу себя, другого, иного будущего.
О грядущей расстановочной группе в полнолуние узнать можно у @LinaApollon и @Gramaticopulo
История, вплетённая в наши жесты, убеждения и страхи, не началась с нас.
Мы — наследники моделей, отлитых в формах чужих решений и чужого времени.
Нас воспитывали по лекалам, восходящим к поколению тех, кто сам формировался под давлением ограниченных представлений о человеке, обществе и мире.
Преемственность — не всегда благо. Некоторое наследие, каким бы прочным оно ни казалось, должно быть остановлено. Не потому, что мы отвергаем прошлое, а потому, что обязаны соразмеряться с настоящим.
Сегодняшний мир - иная реальность:
в нём побеждён голод, информация передаётся мгновенно, а права и свободы обрели силу, немыслимую для прежних эпох.
Эти обстоятельства требуют от нас новых форм мышления, новых практик жизни, новых оснований для выбора и действия.
Старые поведенческие матрицы, какими бы удобными они ни были,
часто не работают. Их продолжение не даёт результата — лишь бесконечное повторение.
Но недостаточно просто отказаться от устаревших «ключей». Нужно создать новые — те, что позволят открывать иные двери, ведущие к человеческим возможностям, ещё недавно считавшимся утопией.
Именно эту задачу мы с @LinaApollon ставим перед собой в рамках наших регулярных расстановочных групп.
Это пространство, где заканчивается механическое воспроизведение,
и начинается осознанный выбор —
в пользу себя, другого, иного будущего.
О грядущей расстановочной группе в полнолуние узнать можно у @LinaApollon и @Gramaticopulo
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Новолуние и полнолуние занимают особое место в мифотворчестве.
Они традиционно отпугивают здравый ум от попытки всерьёз учитывать, что, скажем, полнолуние — это период, когда Земля ежемесячно получает максимальный поток отражённых фотонов. То есть электромагнитного излучения.
А поскольку человеческое сознание — это, по сути, производная электрической активности нервной системы, неудивительно, что такие резкие световые пики оказывают влияние на эмоциональное состояние и поведенческие реакции.
В народе ходят слушки и приметы. Но более серьёзных системных исследований на эту тему, увы, не проводилось. И я, признаться, отнёс бы всё это к очередным фольклорным клише для доверчивых умов, если бы не собственные наблюдения:
в периоды лунного минимума и максимума "психическая ткань" действительно становится как будто более пластичной, восприимчивой, порой — оголённой.
Именно поэтому мы с @LinaAppolon (Полиной Алексеевной) особенно любим проводить групповые практики в эти дни — когда сознание словно податливее к изменениям, а внутренние процессы — глубже и прозрачнее.
Они традиционно отпугивают здравый ум от попытки всерьёз учитывать, что, скажем, полнолуние — это период, когда Земля ежемесячно получает максимальный поток отражённых фотонов. То есть электромагнитного излучения.
А поскольку человеческое сознание — это, по сути, производная электрической активности нервной системы, неудивительно, что такие резкие световые пики оказывают влияние на эмоциональное состояние и поведенческие реакции.
В народе ходят слушки и приметы. Но более серьёзных системных исследований на эту тему, увы, не проводилось. И я, признаться, отнёс бы всё это к очередным фольклорным клише для доверчивых умов, если бы не собственные наблюдения:
в периоды лунного минимума и максимума "психическая ткань" действительно становится как будто более пластичной, восприимчивой, порой — оголённой.
Именно поэтому мы с @LinaAppolon (Полиной Алексеевной) особенно любим проводить групповые практики в эти дни — когда сознание словно податливее к изменениям, а внутренние процессы — глубже и прозрачнее.
01. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ.
Чувство страха — одно из древнейших в природе человека. Оно возникло задолго до языка и мышления — из первичного импульса жизни, из упорной тяги к сохранению формы в потоке непредсказуемого, разрушающего гарантии выживания.
Однако неизвестность становится угрозой не только телу, но и непрерывности субъективной картины мира, в которой мы обитаем — как в скорлупе.
Смерть — вершина неизвестного. Поэтому вызывает самое глубокое чувство страха — одновременно в биологическом и в символическом, тесно связанных между собой измерениях: в теле и в сопряжённом с ним сознании.
А поскольку наше знание о смерти — лишь совокупность представлений, мы обратимся только к тем из них, которые действительно способны усилить нашу жизнеустойчивость — повысить биологическую и общественную эффективность.
Хотя в центре нашего внимания будут возникать преимущественно символические формы смерти, именно они — тонкими, почти неуловимыми нитями — приведут нас к биологическим рычагам воздействия на глубоко укоренившиеся, неэффективные способы жить: те, что исчерпали свою полезность, но продолжают существовать, оставаясь неизменными десятилетиями.
Символы смерти помогут нам подготовиться к безопасному соприкосновению с основами бытия — а значит, и с корнями искажённых форм существования, что десятилетиями избегали пересмотра, засев в теле и психике, как автоматизмы выживания.
Мы будем говорить о смерти — не ради смерти. А ради жизни. Рассматривая её не как метафизическую данность, а как ключ к биологическим и психологическим рычагам изменений.
Мы войдём в лабиринт смыслов, чтобы пройти его до конца. И вернуться к жизни — но уже другими.
Какими? Покажет Смерть.
Добро пожаловать на её территорию.
Чувство страха — одно из древнейших в природе человека. Оно возникло задолго до языка и мышления — из первичного импульса жизни, из упорной тяги к сохранению формы в потоке непредсказуемого, разрушающего гарантии выживания.
Однако неизвестность становится угрозой не только телу, но и непрерывности субъективной картины мира, в которой мы обитаем — как в скорлупе.
Смерть — вершина неизвестного. Поэтому вызывает самое глубокое чувство страха — одновременно в биологическом и в символическом, тесно связанных между собой измерениях: в теле и в сопряжённом с ним сознании.
А поскольку наше знание о смерти — лишь совокупность представлений, мы обратимся только к тем из них, которые действительно способны усилить нашу жизнеустойчивость — повысить биологическую и общественную эффективность.
Хотя в центре нашего внимания будут возникать преимущественно символические формы смерти, именно они — тонкими, почти неуловимыми нитями — приведут нас к биологическим рычагам воздействия на глубоко укоренившиеся, неэффективные способы жить: те, что исчерпали свою полезность, но продолжают существовать, оставаясь неизменными десятилетиями.
Символы смерти помогут нам подготовиться к безопасному соприкосновению с основами бытия — а значит, и с корнями искажённых форм существования, что десятилетиями избегали пересмотра, засев в теле и психике, как автоматизмы выживания.
Мы будем говорить о смерти — не ради смерти. А ради жизни. Рассматривая её не как метафизическую данность, а как ключ к биологическим и психологическим рычагам изменений.
Мы войдём в лабиринт смыслов, чтобы пройти его до конца. И вернуться к жизни — но уже другими.
Какими? Покажет Смерть.
Добро пожаловать на её территорию.
1
02. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (предисловие)
Тема смерти для меня фундаментальна и глубоко личная. А этот цикл текстов — форма откровенности, которая вновь заиграла яркими красками в моей жизни. Как обычно, поднимающийся внутренний материал становится основой надвигающегося самоусовершенстования, который вместе со мной, возможно, захотят прожить и некоторые из вас.
Ведь, смерть — самое неизвестное из известного.
Действительно, перед лицом смерти мы стоим в самом подлинном неведении. И всё же нет явления, более густо опутанного художественными, философскими, научными и мифологическими интерпретациями, чем она.
О смерти упоминают многие, но никто не знает достоверно, о чём именно говорит. Смерть — величайшая проекция, на которую коллективное бессознательное веками переносит свои страхи, надежды и бессилие перед временем.
Различных мнений о смерти столько, сколько человеческих глаз, глядящих в ночь. И все они — лишь отражения света, скользящего по поверхности бездны, которая никогда не возвращает своего испытателя обратно. Даже те, кто «вернулся с того света», не пересекли черту — они лишь коснулись порога. Их опыт — не откровение, а его тень.
Не существует свидетеля, вернувшегося из-за горизонта событий, и никто достоверно не знает, что происходит с сознанием, когда тело окончательно стирается из логики мира.
Но какими бы разными ни были индивидуальные представления о смерти, все они сводятся к общему знаменателю — концу всего.
это не конец...
🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽 🔽
Тема смерти для меня фундаментальна и глубоко личная. А этот цикл текстов — форма откровенности, которая вновь заиграла яркими красками в моей жизни. Как обычно, поднимающийся внутренний материал становится основой надвигающегося самоусовершенстования, который вместе со мной, возможно, захотят прожить и некоторые из вас.
Ведь, смерть — самое неизвестное из известного.
Действительно, перед лицом смерти мы стоим в самом подлинном неведении. И всё же нет явления, более густо опутанного художественными, философскими, научными и мифологическими интерпретациями, чем она.
О смерти упоминают многие, но никто не знает достоверно, о чём именно говорит. Смерть — величайшая проекция, на которую коллективное бессознательное веками переносит свои страхи, надежды и бессилие перед временем.
Различных мнений о смерти столько, сколько человеческих глаз, глядящих в ночь. И все они — лишь отражения света, скользящего по поверхности бездны, которая никогда не возвращает своего испытателя обратно. Даже те, кто «вернулся с того света», не пересекли черту — они лишь коснулись порога. Их опыт — не откровение, а его тень.
Не существует свидетеля, вернувшегося из-за горизонта событий, и никто достоверно не знает, что происходит с сознанием, когда тело окончательно стирается из логики мира.
Но какими бы разными ни были индивидуальные представления о смерти, все они сводятся к общему знаменателю — концу всего.
это не конец...
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
02.1. ДЕКОНСТРУКЦИЯ СМЕРТИ. (продолжение).
Я СТАЛ СОБОЙ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ВПЕРВЫЕ ОСОЗНАЛ, ЧТО МЕНЯ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ.
Со своих размышлений о смерти, года в 4, начинается развитие того, что я называю личной непрерывностью. И для меня это — не просто случайный эпизод раннего мышления, а первичная онтологическая матрица, положенная в основание непрерывного самосознания. Именно в столкновении с образом пределов — за которыми тебя уже нет и нет ещё — с мыслью о необратимом, оформлялось первое переживание субъективной устойчивости: я начинал ощущать себя как нечто, потому что впервые осознавал возможность не-быть.
Это было чувство страха, но не в обыденном смысле. Это было напряжение, вызванное интуитивным касанием предела — того, за которым исчезает не только тело, но и само восприятие, сама точка отсчёта. И чем острее становился внутренний конфликт, тем яснее оформлялась моя субъектность: как попытка непрерывности на фоне потенциального исчезновения.
Психоаналитически это можно интерпретировать как раннюю фиксацию на символе «небытия» — как зеркале самоопределения. Феноменологически — как изначальное открытие горизонта трансцендентного в опыте, с которого и начинается подлинная рефлексия.
И если уж говорить строго, речь идёт о раннем формировании трансцендентального вектора сознания — устремлённости не просто к познанию, а к предельному опыту, к тому, что феноменология называла бы horizon of disappearance — горизонтом исчезновения.
Именно здесь - в моём сознании, возникает напряжение между феноменологическим «я» и тем, что лежит вне поля его досягаемости.
Сейчас я вижу, что это напряжение не стало патологией в прямом смысле слова, а послужило основанием структуры развития: желанием прикоснуться к тому, что не может быть представлено — даже ценой самого себя. Однако на раннем этапе формирования личности — лет до пятнадцати — это создавало существенные проблемы. Вот уже лет шесть, как я перестал видеть сны, в которых умираю при самых разных обстоятельствах. В реальности же я часто и не вовремя переживал состояния психического ступора — когда внешняя реальность как бы застывала, и оставался только я — как единственный процесс в мире, поставленном на паузу.
Тогда я сделал личный вывод: смерть — это не исчезновение, а абсолютное одиночество. Это когда ты остался один, живой, в абсолютно неподвижной вселенной. Как заживо погребённый в мир, лишённый возможности какой-либо иной обратной связи, кроме глухого и бесконечно-неподвижного давления.
В символическом смысле, я всю жизнь исследую смерть. Весь этот субстрат я перерабатывал в своих попытках художественного самовыражения. Смерть была в моих рисунках, в фильмах, которые я выбирал, в книгах, которые читал. Она была в моём стремлении жить на грани, на изломе — как будто, если подойти достаточно близко, можно заглянуть за край и получить какой-то ответ, разрешающий внутреннее напряжение от неспособности понять непонимаемое.
Во время учёбы в медицинском меня меньше всего волновала физиология смерти. Я знал, что остановка сердца — это лишь событие, не суть. Меня мучило иное:
Я проживал предсмертные состояния в разных обстоятельствах жизни, в психотерапевтических практиках изменённого сознания и во снах. Устремления почувствовать (если не осознать) присутствие необратимого конца, своих телесных границ и пределов фиксированной идентичности, подарили мне опыт возвращения к более качественной жизни.
Поэтому совсем не удивительно, что в раннем детстве вместе с вопросом «что будет после моей смерти?» диалектически возник и другой: а как я появился на свет?
А ты… Что ты думаешь о смерти? Если вообще когда-либо позволял себе задуматься об этом.
Я СТАЛ СОБОЙ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ВПЕРВЫЕ ОСОЗНАЛ, ЧТО МЕНЯ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ.
Со своих размышлений о смерти, года в 4, начинается развитие того, что я называю личной непрерывностью. И для меня это — не просто случайный эпизод раннего мышления, а первичная онтологическая матрица, положенная в основание непрерывного самосознания. Именно в столкновении с образом пределов — за которыми тебя уже нет и нет ещё — с мыслью о необратимом, оформлялось первое переживание субъективной устойчивости: я начинал ощущать себя как нечто, потому что впервые осознавал возможность не-быть.
Это было чувство страха, но не в обыденном смысле. Это было напряжение, вызванное интуитивным касанием предела — того, за которым исчезает не только тело, но и само восприятие, сама точка отсчёта. И чем острее становился внутренний конфликт, тем яснее оформлялась моя субъектность: как попытка непрерывности на фоне потенциального исчезновения.
Психоаналитически это можно интерпретировать как раннюю фиксацию на символе «небытия» — как зеркале самоопределения. Феноменологически — как изначальное открытие горизонта трансцендентного в опыте, с которого и начинается подлинная рефлексия.
И если уж говорить строго, речь идёт о раннем формировании трансцендентального вектора сознания — устремлённости не просто к познанию, а к предельному опыту, к тому, что феноменология называла бы horizon of disappearance — горизонтом исчезновения.
Именно здесь - в моём сознании, возникает напряжение между феноменологическим «я» и тем, что лежит вне поля его досягаемости.
Сейчас я вижу, что это напряжение не стало патологией в прямом смысле слова, а послужило основанием структуры развития: желанием прикоснуться к тому, что не может быть представлено — даже ценой самого себя. Однако на раннем этапе формирования личности — лет до пятнадцати — это создавало существенные проблемы. Вот уже лет шесть, как я перестал видеть сны, в которых умираю при самых разных обстоятельствах. В реальности же я часто и не вовремя переживал состояния психического ступора — когда внешняя реальность как бы застывала, и оставался только я — как единственный процесс в мире, поставленном на паузу.
Тогда я сделал личный вывод: смерть — это не исчезновение, а абсолютное одиночество. Это когда ты остался один, живой, в абсолютно неподвижной вселенной. Как заживо погребённый в мир, лишённый возможности какой-либо иной обратной связи, кроме глухого и бесконечно-неподвижного давления.
В символическом смысле, я всю жизнь исследую смерть. Весь этот субстрат я перерабатывал в своих попытках художественного самовыражения. Смерть была в моих рисунках, в фильмах, которые я выбирал, в книгах, которые читал. Она была в моём стремлении жить на грани, на изломе — как будто, если подойти достаточно близко, можно заглянуть за край и получить какой-то ответ, разрешающий внутреннее напряжение от неспособности понять непонимаемое.
Во время учёбы в медицинском меня меньше всего волновала физиология смерти. Я знал, что остановка сердца — это лишь событие, не суть. Меня мучило иное:
— Что стало с тем, что оставило после себя лёгкую улыбку на застывшей моторике лицевых мышц?
— И что исчезло вместе с тем, чей последний отпечаток остался на исказившемся от боли лице?
Я проживал предсмертные состояния в разных обстоятельствах жизни, в психотерапевтических практиках изменённого сознания и во снах. Устремления почувствовать (если не осознать) присутствие необратимого конца, своих телесных границ и пределов фиксированной идентичности, подарили мне опыт возвращения к более качественной жизни.
Поэтому совсем не удивительно, что в раннем детстве вместе с вопросом «что будет после моей смерти?» диалектически возник и другой: а как я появился на свет?
А ты… Что ты думаешь о смерти? Если вообще когда-либо позволял себе задуматься об этом.