Появление Дито ворвалось в эту интимную камеру пытки не просто неуместно — оно было кощунственным. Оно взломало хрупкую, почти завершённую реальность, в которой уже не было места для чужих глаз. Момент был одновременно убийственно точен и чудовищно неудачен: нога, подкошенная ледяным спазмом страха, соскользнула — и в следующее мгновение мир перевернулся, сузился до жгучей ленты шёлка, впивающейся в горло.

Но даже этот животный ужас был смят и затоптан другим, куда более жгучим чувством — стыдом. Стыдом, который парализовал сильнее петли. Юрий своей персоной настолько обездвижил его волю, что древний инстинкт «бей-беги-цепляйся за жизнь» просто испарился, оставив после себя вакуум унижения. Он лишь успел встретиться взглядом с этим, конкретно говоря, охреневшим, искаженным непониманием лицом — и в его собственных глазах в миг что-то погасло, сдалось. Петля, воспользовавшись слабиной, окончательно затянулась в тихом, безжалостном удушье.

И тут — рывок. Руки, грубые и живые, вырвали его из объятий счастливого небытия. Его тело, безвольный мешок, взмыло вверх, и лёгкие, против его воли, с судорожным, скрипучим всхлипом вобрали в себя воздух — едкий, обжигающий. Воздух, которого он уже не хотел.

Закашлявшись, выплёвывая обратно эту навязанную жизнь, Артём поморщился — не от боли, а от жгучего, детского возмущения. Нашёлся, посмотрите на него, спаситель!

— Пустите! Хватит! — его голос звучал хрипло и срывался, а тело, вопреки агрессии в тоне, сопротивлялось вяло, как тряпичная кукла. То ли силы покинули его вместе с последней надеждой, то ли каждая клетка отказывалась участвовать в этом фарсе спасения. — Да какая Вам разница вообще!

Слёзы, горячие и безостановочные, начали привычно заливать лицо. Нога, цепляясь за табуретку, искала опору не для того, чтобы выжить, а чтобы отползти, исчезнуть от этого взгляда. От резкого движения галстук соскользнул с крепления и повис на шее мёртвой, постыдной гирляндой — символом провала даже в этом.

Вырвавшись из цепких лап обломщика его конца, он спустился на пол, и отступил на жалкие полметра, спиной к стене, как загнанный зверек.

— Зачем... Да нахрена Вы сюда пришли именно сейчас!!! — он схватился за голову, будто пытаясь вправить разбитый на осколки череп. Рыдания душили его, с каждой судорожной волной вынося на поверхность новую порцию бессильной ярости и позора. Мозг, перегруженный адреналином и горем, выдавал только одну команду: «Спрятаться». Но куда? — З-зачем.....

Совсем обмякнув, он сполз на пол и уткнулся лицом в ладони. Сквозь пальцы просачивалось хриплое, надрывное хныканье. Внутри, на смену пустоте, лез рой уродливых мыслей: Вот оно, пиковое унижение. Сейчас начнется. Папа Юрий будет орать. Высмеивать. Вытащит за шкирку, покажет всем — смотрите, какое жалкое существо не смогло даже этого сделать! И тогда насмешек станет втрое больше. Подумать только: пытаясь сбежать от стыда, ты устроил себе его грандиозную премьеру. Так что давай, бери свой галстук и заканчивай начатое — правильно, на этот раз.

Его тело сжалось в комок, в конце концов пытаясь стать невидимым, раствориться в грязном кафеле туалетного пола.

Спустя пару минут рыдания затихли, и на смену им пришла кромешная тишина с редкими всхлипами. Медленно и ошарашенно Артём поднимает свою голову, смотря на Дито. «Попиздим»? О чём они ВООБЩЕ могут «пиздеть»? Доброжелательность Юрия выводит парня из равновесия так же, как и мысль, что это всё рано или поздно перерастёт в насмешки и поучения, ведь у Дито, конечно же, всё сложилось лучше в жизни. Артём, так или иначе, в лице не менялся: как смотрел молча, недоверчиво и удивлённо, так и продолжал. Поджав губы, он подождал ещё некоторое время и отвёл взгляд, позволяя прядям волос перекрыть обзор.

— Что мне ещё... оставалось делать... — парень почти прошептал эти слова, пытаясь смотреть везде, но заметно избегая взгляда в сторону зеркала. — Если обвинили один раз... значит, так будет и дальше... я не отмоюсь от этого позора... — голос дрожит, и снова слышится всхлип. — Меня никто не ждёт снаружи... я... я правда хотел исправиться и начать всё сначала... уехать в другой город...

Артём поворачивает голову в сторону Юрия, вновь замолкая, а после опуская голову обратно на колени.

— Я знал, что ничего не получится... они все считают меня виноватым... — его рука медленно поднимается вверх и хватается за волосы, чтобы хоть как-то отсрочить новую волну слёз. — А что, если мама обо всём узнала... и брат...

Очередное затишье. Всхлипов становится больше, ладонь сжимается сильнее.

— Я не могу больше делать вид, что я переживу это... Никому не будет дела, если я умру... и если жить буду — тоже... Тогда какой смысл...

Тело сжимается сильнее; казалось, ещё немного — что-то хрустнет, и он обессиленно упадёт.

Поток добрых и даже, наверное, заботливых слов из уст Дито давал повод поморщиться и почувствовать тошноту. Здесь что-то не так. Так называемое колесо сансары остановилось и оборвало цикл. Ни упрёков, ни подстрекательств. Только попытки успокоить и понять. Артём чуть ёжится, чувствуя себя не в своей тарелке. Монстр с добрым сердцем напротив него выглядит неестественно.

Наконец его взгляд упёрся прямо в зеркало. Но там никого не оказалось. Только сам Артём — заплаканный и растрёпанный. Почувствовав стыд за свой внешний вид, парень спохватился поправлять рубашку, а затем и завязывать заново галстук. А поток блаженной речи не останавливался. И ведь работало же! Артём почти пришёл в себя.

Последним движением завязав, на удивление, аккуратно хвостик, заключённый про себя отметил то, насколько отросли его волосы. Но стричься как-то не хотелось. Да и нечем.

Когда наступила тишина, Артём не решался её нарушить, обдумывая последние слова Юрия. Никому не расскажет, значит? Это так странно. Голова его поникла, чуть опускаясь. Но после этого послышался глубокий вдох и выдох, а затем ладони парня грубо хлопнули по собственным щекам. Пару минут посидев в таком положении, он медленно и неуклюже поднялся, отряхивая форму.

— Я... — прочищая осипшее горло, Артём не решался посмотреть на собеседника. — М... спасибо...

Помявшись на месте, он всё же сделал шаг в сторону Юрия, протягивая руку, предлагая помощь в том, чтобы подняться. Не то чтобы его сил хватило, чтобы хотя бы выдержать обычное рукопожатие с ним... Откатываясь на пару минут назад, ладони Дито всё ещё отзывались тяжестью на плечах. Но, как его там... уважение, да? Все дела.

— И спасибо, что п-потратили на меня время... — глаза направлены в пол, как будто он виноватый ребёнок, вынужденный оправдываться перед родителем. — Мне жаль, что... что я отвлёк... Вас...

Голова не варила: мозг, похоже, не успевал обрабатывать информацию, случившуюся за ближайший час, и остановился ещё на моменте, когда Артём сидел в своей комнате и наматывал на руку галстук, думая, как и где будет лучше закончить всё это.

Ужас и осознание придут позже. В полной мере. А пока лучше сделать вид, что это всё — обычный нелепый случай, наравне с каким-нибудь разлитым чаем.

#memory_006

на стекле остались разводы. я пытался вытереть кофтой но стало хуже.

на каком стекле?

зеркало и оставшиеся бутылки. бутылки не пытался вытирать. по хорошему их нужно вынести.

да, наверное пора прибраться. как ты сам вообще?

мия предложила помощь поэтому... приберусь... да... а про меня не думайте. живой.

Запись с камер за 10.02

Новая форма вызывала неудобства. Эти ремни на рукавах связывали каждое движение. Интересно, так ли чувствовал себя Юрий, когда был в наручниках? Если так подумать, Артём его давно не видел. Как-то ни разу не встречались с того момента. Жене тоже перестал помогать. Мию, Лилю и прочих, кто равнял его с обычным полноправным человеком, он стал сторониться ещё сильнее. Однажды он чуть не проболтался о том, что с ним случилось. Осталось мерзкое чувство. Больше рот он не откроет.

Напрашиваешься на жалость, Тёма? Снова начинаешь?

Помимо этого, выходить из комнаты... Да какой уж комнаты — это место давно потеряло комфорт, когда нахождение здесь стало удушающим. Назовём это по существу — камерой. Выходить из камеры всё же приходилось. Но это так, по мелочи. Гигиену всё же надо соблюдать, какой бы жалкой мухой ты здесь ни являлся.

Не хочешь же, чтобы всё стало ещё хуже?

Однако старания больше не помогут.

Ах, возвращаясь к форме. Запах чистоты от неё кружит голову. Это достаточно забавно, правда? Она так не сочетается со всем силуэтом Артёма, а ведь почти ничего не изменилось, кроме пары ремешков. Манжеты на рукавах белоснежные — и такой сильный контраст с его разбитыми костяшками на, казалось бы, такой же белоснежной коже. Некрасиво. Уродливо.

Отмети эти мысли, Артём. Продолжай в том же духе. Проснись, умойся, съешь кусок хлеба, усни. Тебе не в новинку следовать однообразной системе. Не пытайся ничего изменить, ладно? Не усугубляй положение.

Взгляд Артёма безразлично тупится в стену, пока мысли в голове живут своей жизнью. Не хочется их слушать. Разбить бы голову да покончить с этим. Не значит ли это, что Юрий зря старался? Парень съёживается, не желая об этом думать. Юрий просто эгоист, думающий только о том, что ему было бы предпочтительнее.

Прекрати заниматься ерундой.

Как по команде, Лепота поднимается и ерошит свои волосы, пытаясь разогнать бред в голове. Заниматься ерундой... Кто бы говорил. Всё же пора подчиниться системе. Он уже проснулся. Следующий шаг — умыться.

Призрачной фигурой он выскальзывает в коридор, заранее надеясь, что его не заметят. Мия, если не каждый час, то каждый день точно пыталась достучаться в его дверь, но тщетно. Не хотелось бы на неё напороться. Нет ни нужды, ни смысла в её переживаниях. Как будто ей нечем заняться.

Шаг, два, три — дойти до туалета, на самом деле, не было сложно. Как славно, что он близко. И столовая неподалёку. Все установленные задачи можно выполнить за один заход. Четыре, пять... Это ещё кто?

Достаточно низкорослая фигура по-свойски выходит из-за угла, заставляя Артёма замереть на месте. Прямо как олень... Где-то мы это уже видели. Его глаза щурятся, пытаясь разглядеть новое пятно. Этот сбой в системе непростителен. Нужно знать врага в лицо.

Блондинистые волосы, знакомый макияж... Знакомое лицо. Недовольство сменилось ошарашенностью. Это что, персональный ад для Артёма? Просто потому, что он в чём-то виноват? Над ним издеваются? Или он вообще сейчас в коме, и всё это — больная проекция мозга? Откуда здесь столько людей, которые похожи на других? За что ему всё это?

Она, наверное, скучала.

Голос девушки так или иначе отличался. Нет этой хрипотцы, которая ездит по ушам и заставляет хотеть, чтобы все твои органы чувств прямо сейчас отказали. Это отличие успокаивает, выводит из ступора.

Артём всё ещё нервно смотрит на собеседницу, выглядя скорее виновато, чем агрессивно. Он её, наверное, напугал... Стыдно. В любом случае, на догадки об имени он лишь молча оттянул свой бейдж на кофте, где было написано, как его зовут. Из-под лобья наблюдая за реакцией заключённой, Лепота окончательно убедился, что они не знакомы. Она его не знает, он её не знает. Последовал облегчённый выдох.

— Извините... — прозвучало тихо и натянуто. Слова давались с трудом. Как-никак он больше недели сидел в своей комнате и просто молчал. Как бы совсем разговаривать не разучился. — Здравствуйте, Анастасия...

Артём неловко переминается с ноги на ногу, судорожно сцепляя пальцы, лишь бы не выдать волнения. Сказать больше нечего — эта встреча слишком неловкая и навязчивая.

Разве тебе не жаль её? Или ты всё же решил распространить свою систему на все события своей жизни, хм? Покалечил одну — покалечишь и другую?

О чём вообще речь? Они не знакомы. Не знакомы, ладно? Она такая же, как и остальные здесь девушки. Незнакомая, странная, отталкивающая. Перестань думать о ерунде. Просто прояви единичное дружелюбие и покончи с этим абсурдом.

— Лилия, она... — Лепота с тяжёлым вздохом оборачивается, осматривая номера камер. — В конец и налево...

Выдерживая ещё несколько секунд молчания, он хмурится и переводит взгляд обратно на Анастасию.

— Я не знаю, в комнате ли она сейчас. Она может быть где угодно. — Он чуть ёжится, думая, стоит ли продолжать диалог, но рот открылся сам. — Я уверен, она сейчас затаилась где-то и следит за нами... Психичка.

Последнее слово было еле-еле слышно. После осознания сказанного снова накатил стыд. Он не плохого мнения о Лилии. Но и связываться более он с ней не хочет. Ни с кем. Все здесь больные на голову — это показали время и опыт.

— Ещё что-то? — скорее из вежливости спросил Артём, чтобы не казаться совсем тварью в глазах новой сокамерницы.

Какая наблюдательная попалась. Хотя на лице Артёма всегда всё написано. Скрывает он что-то очень плохо. Но, скорее, проблема не в том, что он читаем, а в том, что никто просто не пытается его читать. Вот и всё. Посыпалась штукатурка.

Парень что-то тихо и продолжительно мычит, собираясь с мыслями. Действительно ли это подходящий момент? Стоит ли вообще это спрашивать? Но если она всё же связана с ней, то стоит сторониться её. Это же такой позор... Вдруг она — её сестра? Если она узнает, сколько гадостей он ей наделал и как сильно попортил жизнь, его тут же размажут. Сомнений нет... Но ведь ему тоже испортили жизнь. Если бы не эта дрянь, он бы здесь не оказался.

Выедающий взгляд Анастасии становится невыносимым. Лепота прочищает горло и опускает взгляд.

— Вы... Вы знаете Ксению? — его голос понижается от неловкости и неуверенности. — Ксению... Эм... Циолковскую...

После слов о том, что она не знает некую Ксению, остальная болтовня перестала иметь смысл.

— Ясно, — почти сознательно грубо перебив Анастасию, Артём облегчённо вздохнул. — Не буду вас больше задерживать. Себя тоже.

Краем глаза парень всё же замечает тёмную фигуру, похожую на большой летающий конус. Подоспела сумасшедшая. Лепота нервно оглядывается по сторонам, прежде чем быстрым шагом покинуть собеседницу. Хотелось сказать что-то напоследок, поддержать добрым словом, пожелать удачи, но, если честно, единственное, что получится, — это еле-еле сдержать тошноту от всех, кто его окружает. Так молча он и разорвал этот бессмысленный диалог, кинув на девушку то ли напуганный, то ли недовольный взгляд.

Если станет слишком тяжело, просто убери её, ладно?