я не принимаю ваше мнение.

Запись с камер за 06.10

Отражение смотрит на него — пристально, не мигая, с тем самым спокойствием, которое Артём давно разучился испытывать. В зеркале глаза кажутся осмысленными, трезвыми, даже умными, словно это не он вовсе, а кто-то другой — собранный, чужой, настороженный. Сам Артём сидит напротив, болтает ногами, тихо посмеивается себе под нос, будто боится тишины. На полу, среди мусора и пустых скомканных листов, валяется литровка водки — почти допитая, но закончить её уже не получится: бутылка опрокинулась и вытекла, оставив на паркете резко пахнущее пятно.

Он замечает это только тогда, когда рука, по привычке, тянется к нужному месту и нащупывает лишь воздух. Несколько секунд смотрит на пустоту — и только потом взгляд вновь возвращается к зеркалу. Человек по ту сторону стекла сидит прямо, спокойно, не суетится. И смотрит на него. Тихо, с каким-то едва различимым сожалением. Слишком знакомо, слишком похоже, чтобы не понять — это ведь всё тот же он, только без этих сломанных движений, без хмельной тупости во взгляде.

В груди поднимается неприятное ощущение, вязкое, липкое, как утренний страх. Чтобы не провалиться в него, Артём делает пару резких вдохов, отмахивается, будто от назойливой мухи, и цепляется за случайную мысль: зачем он вообще здесь? Что хотел? Зачем поднялся? Зачем смотрит в зеркало? Ах, да... привести себя в порядок. Но зачем в порядок? Чтобы выйти из комнаты. А выйти зачем? Кто-то звал.

Он медленно опускает взгляд на стол. Среди прочего хлама лежит резак. Совершенно простой — связанное ниточкой, оторванной от куртки, лезо из металлических кусков пивных банок. Вот же... Какой знакомый до неприятного предмет. Артём смотрит на него долго, будто пытается вспомнить, откуда он вообще научился делать такие вещи. Потом неожиданно хлопает себя по щекам, возвращая хоть каплю ясности. Да. Вспомнил.

Он поднимается, отталкивает ногой бедную бутылку, чтобы не споткнуться, и, слегка царапнувшись о край лезвия, хватает резак и прячет его в карман. В голове всё ещё гудит, но теперь есть цель — добраться до кухни. Там где-то должна быть некая Лилия с её некими жучками. Нужно просто дойти. Не упасть, не врезаться в угол, не напороться на то, что прячется в кармане.

Комната плывёт, стены будто сдвигаются, но он всё-таки продвигается вперёд — медленно, цепляясь за дверные проёмы, за мебель, за воздух. Повезло, что идти недалеко: из камеры в столовую, потом к кухне. Каждый шаг даётся с усилием, но привычка двигаться по инерции сильнее.

Он останавливается в дверях кухни, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед глазами пляшут тени, мир слегка дрожит. Главное — не выдать себя. Не показать, насколько внутри всё рассыпается.

Чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие, он издаёт странный звук — не то кашель, не то короткое слово, которое так и не родилось. Но этого хватает: звук повисает в воздухе, как тихое напоминание — он пришёл!

От окружающего хаоса на кухне у Артёма будто прояснилось зрение. Вещи повсюду — кастрюли, банки, приоткрытые шкафчики, вытащенные из ящиков мелочи. Казалось, сама кухня решила показать ему внутренности, вывернуться наизнанку. Артём окинул взглядом это безумие и вдруг усмехнулся. Абсурдная сцена. Абсурдная женщина. И, когда эта абсурдная женщина обратилась к нему, он не удержался — улыбка растянулась сама собой.

— Я в полном... порядке! — протянул он, покачиваясь и делая шаг вперёд. — Ну как же я мог не прийти... Здесь же... такое творится!

Голос Лилии отозвался в голове гулким эхом — знакомым, тёплым и одновременно раздражающим. Он, конечно же, не пропустил ни одного слова, хотя теперь смысл их расплывался, терялся где-то в тумане. Артём прошёлся по кухне, шаркая ногами, и вдруг задумался: тут ведь, наверное, вещи остальных. Чужие продукты, какие-то фрукты, бутылки, пакетики, Женины закрутки... Стоит ли трогать? Он почесал затылок, собираясь как-то сказать об этом Лилии, но мысль не успела оформиться — растворилась в её голосе, всё ещё звучавшем в голове, хоть сама она уже молчала.

Чтобы избавиться от гулкого эха, Артём тряхнул головой и посмотрел на девушку вновь, изобразив лучезарную, слишком широкую улыбку.

— Понял Вас, начальница... — выдохнул он, неловко хихикнув. Руки спрятались в карманы — и тут же больно наткнулись на лезвие. — Начальница, начальница... ♪ — почти пропел он, будто в каком-то забытом спектакле.

Но игра оборвалась.
Лилия вдруг сделала движение — спокойное, обыденное, но в его пьяном восприятии резкое. Она действительно взяла эту гадость в руки! Артём невольно отшатнулся, на лице промелькнуло что-то между испугом и восхищением. Его пальцы тут же, как по команде, судорожно нащупали в кармане резак.

Выхватив его, он сразу заметил алую полоску на ладони. Кровь. Нехотя Артём вытер руку о штанину, выпрямился, нарочито серьёзно поправил галстук и с преувеличенной вежливостью протянул резак Лилии.

— Прошу, начальница, — сказал он, с трудом удерживая равновесие. — Для меня честь...

Он икнул, будто сам не ожидал этого звука, и, не удержавшись, рассмеялся — тихо, сипло, с какой-то абсолютно тупой ноткой.

— Честь... Вам помогать.

Распростёртая перед глазами мерзотнейшая картина, на удивление, не произвела на Артёма никакого впечатления. Разве что пару раз он поджал губы, глядя на хорророподобную сцену, да ещё здраво протрезвел, а на этом и всё. В детстве ему уже приходилось видеть подобное: отец любил устраивать «охоту», привозить на задний двор туши зверей и, с видом наставника, звать сына «поучаствовать» в кровавом месиве. Хотел, видите ли, мужика вырастить.

— Тараканы... — усмехнулся Артём, смутившись собственного смеха и отводя взгляд. — Я их, бывало, на спор в юношестве жрал. И не только их... — добавил он, нервно хихикнув. Артём двигался по кухне, стараясь не замечать абсурдности происходящего. Делал вид, будто тоже что-то ищет — просто чтобы руки не болтались. — С насекомыми, кроме того раза, дел иметь не приходилось. Ну разве что на съёмной квартире всякая дрянь ползала, но это от грязи... да и хуй с ней.

Он осёкся, прикусив язык. Нехорошо ругаться, да ещё и при даме. Фу, Артём.

Когда всё было окончено, в его руки вдруг приземлилась пачка чего-то. Приказ — осматривать. Значит, будет осматривать. Артём демонстративно провёл ногтем по упаковке, будто проверяя целостность, и с самым серьёзным видом продолжил выполнять указанные поручения. Лишь изредка бросал на Лилю взгляд, стараясь скрыть скуку и лёгкое раздражение.

Когда она вдруг задала вопрос, внутри что-то дёрнулось. Вопрос был неприятный, из тех, что не хочется слышать. Артём нахмурился, ссутулился и раздражённо швырнул пачку крупы обратно на столешницу.

— Да нет, не приходилось, — хмыкнул он, упираясь руками в стол. — Батя вечно мутил какие-то делишки. Там и охрана, и «не-товарищи», и прочие бизнесовые падальщики. Все ходили по дому, рыская, будто у себя...

Он почесал затылок, машинально отбирая вещи, которые могли принадлежать другим, — чтобы Лилия не принялась кромсать и их тоже.

— А я, тоже... это... когда пацаном ещё был... Один мент постоянно искал меня по квартирам, затаскивал обратно домой. Ну, там история долгая, конечно, но... за мной тогда следили. И неплохо так. Поэтому как-то всё равно.

Он замолчал. В руки попалась банка, и Артём машинально повертел её, пока не заметил своё отражение в стекле. Морщась, скривил лицо — вот она, та самая физиономия, от которой не убежишь. Мысли об отце снова всплыли сами собой.
Он не был бы рад — это точно. Ах, если бы услышал, что его никудышный сын закончил в тюрьме... Может, если бы отец был жив, всё сложилось бы иначе. Может, Артём сидел бы сейчас в психушке для вида, а не здесь. Хотя нет — если бы отец был жив, ничего бы этого просто не случилось. И всё же... что было бы тогда?

Лицо в отражении мрачнело, как и он сам. Слеза, непрошеная, тихо скатилась по щеке.
За такую слабость отец бы точно влепил. «Ревёшь, как баба» — сказал бы. А он бы, наверное, не осудил. Вот и выбирай теперь, что больнее.

— До сих пор знаю, что он за мной следит, — выдохнул Артём почти шёпотом. — Следит и осуждает. Пидор.

Почти сплюнув последнее слово, он аккуратно поставил банку на место и мотнул головой, как будто стряхивая липкие мысли. Пусть сдохнет этот его вечный «он».
Косой взгляд в сторону Лилии — скорее из любопытства, чем из интереса.
— Я не про мента, если что... Да и не важно. Какая уж теперь разница.

Он замолчал. Некоторое время просто занимался тем, что складывал «проверенные» вещи обратно. Кухня постепенно возвращала прежний вид, хотя ощущение беспорядка в голове только усиливалось. Лилия своим присутствием будто сгущала воздух, провоцируя в нём что-то взрывоопасное.
И всё же удивительно: кухня ещё цела. Будь Артём чуть менее трезв, от неё остались бы одни обломки, а от него — мокрое пятно.
Хотя... если честно, сейчас он предпочёл бы просто уснуть. И, желательно, не проснуться.

— Готово, начальница, — сказал он уже без прежней бодрости, подходя ближе. — Никаких аномалий не обнаружено. Что дальше по плану?

Выслушивая всё, что говорила Лилия, Артём всё сильнее поднимал брови — удивление на его лице росло с каждым словом. Следя одновременно за её руками и за нитью речи, он недоверчиво покачал головой и отвернулся, решив привести в порядок тот хаос, что появлялся тут едва ли не каждый раз, когда он моргал. Один раз отвёл взгляд — чай уже рассыпан и на полу, и на столешнице. Второй — вот и специи посыпались.

Размышляя над словами девушки, заключённый внутренне окончательно признал: странная она. Говорит о Боге, не затыкаясь, словно это самое важное на свете. «Богоугодные, они все такие?» — мелькнула раздражённая мысль.

— Говорите прямо как моя мать, — буркнул он, хмурясь. Впрочем, в полумраке это едва было заметно. — Тоже... помешана была на всей этой церковной херне.

Под градусом язык у Артёма становился свободнее, и за словами он почти не следил. Настроение сменилось на угрюмо-недовольное.

— Все у неё, блядь, грешники, все неправильные... А сама-то? Ни хрена святого не сделала... Какая, в конце концов, разница, чем мы занимаемся — всё равно ведь одинаково сгниём.

Хмыкнув, он на мгновение уставился в столешницу, а потом перевёл взгляд на Лилию. Взгляд — виноватый, чуть смущённый.

— Извините, если... задел, — пробормотал он, почесав затылок. — Наверное, у вас какая-то другая... как это называется... миссия, да?

Он вздохнул и ладонью зачесал челку назад, оставив только беспорядок.

— Звучит так, будто вы по делу говорите. Но я к этому всему... ну, не близок. Мало что могу прокомментировать.

«Необразованный просто. Совсем тупой», — пронеслось в голове. Артём раздражённо стукнул ногой по чему-то, что валялось на полу. Ситуация — странная, тема — ещё страннее, и сама Лилия в очередной раз подкрепляла свою странность. Но при этом... не отталкивала. Говорила с увлечением, по-настоящему веря в то, о чём говорит. И, может, в этом была её сила. Артём даже подумал, что она могла бы быть одной из тех людей, у которых «больше смысла», чем у него самого. С ними полезно ладить — вдруг пригодится.

Он кашлянул, будто отгоняя лишние мысли, и решил сменить тему:

— Ну что, — произнёс он, чуть оживившись, — нашли что-то? Если нет — думаю, пора заканчивать. А то ещё Степан нагрянет и раздаст нам тут пиздюлей, — он хмыкнул, поднимая палец вверх и кружа им в воздухе. — Он ведь... следит за нами откуда-то там. Странно, что его ещё нет здесь.

Артём хмыкнул почти беззвучно — так, что этот звук растворился между словами Лили, как будто и не рождался вовсе. Это даже не был ответ ей. Скорее — отклик его собственным, тихим, упрямым мыслям, что задёргались при её фразе про «сгниём, а там Бог рассудит».

— Не моя уже проблема будет... Да и нет там ничего дальше, — пробурчал он, еле шевеля губами. Нечто вроде богохульства в миниатюре, сказанного только для себя, чтобы хоть как-то укоротить тоскливый холод внутри.

Но стоило Лиле набрать воздуха для очередного длинного, многослойного монолога — как его череп, казалось, тоже набрал этого воздуха, раздулся изнутри и стал пульсировать. Голова заболела резко, неожиданно — не как обычная похмельная боль, а как будто кто-то по-тихому вылез из темноты и двинул ему по виску чем-то тяжёлым. Не так, чтобы прямо убить, просто чтобы напомнить, что мозги — орган нежный.

Он ещё пару секунд пытался слушать, честно. Пытался различать смысл в этих словах: Бог, покаяние, дети, огонь… Но всё смешивалось в неприятную, густую, мерзкую кашу. А потом всё стало слишком тяжёлым.

— Нгх... — выдохнул он, уже не скрывая, опираясь локтями на столешницу. Локти упирались в дерево так, будто он ими держал себя, чтобы не осесть на пол.

Он наклонился, закрыл лицо ладонями, сжал пальцами волосы у корней и шумно выдохнул, пытаясь остановить пульсацию в голове. Словно хотел вытащить эту боль за эти же волосы наружу. Вот те на — пришёл помочь... С энтузиазмом, на веселе... А теперь стоит и страдает, как битый пёс.

Когда Лиля наконец обратилась к нему напрямую, голос её едва пробился сквозь тяжёлый звон в ушах. Артём поднял голову медленно, как будто весил он сейчас килограмм под сто и каждый грамм тянул вниз. Лицо у него было помятое, глаза блёклые, но он попытался раздобыть где-то в себе остатки живости.

Ему удалось лишь кривоватое подобие усмешки.

— Обязательно выяснишь, начальница... — пробормотал он, слова выходили чуть сдавленно. — Да... хорошая работа...

Мысль о том, что можно уйти, легла на него так сладко и нежно, словно кто-то накрыл его одеялом из облегчения. Почти физически почувствовал — как будто в груди ослабла тугая, ржавая пружина. Бог существует — решил Артём — и только что его помиловал.

Он поплёлся к двери, скользя ногами по полу, издавая раздражающее шорканье.
Возле выхода остановился, посмотрел на Лилю. Поднял руку — хотел было потрепать её по голове в знак одобрения, типа: «да-да, делай грязь дальше, женщина, у тебя получается». Но рука зависла где-то между ними, и Артём, пошатываясь, всё же сменил траекторию. Просто похлопал её по плечу — коротко, осторожно, почти по-дружески, но с той неловкостью, что сопровождает любой его жест доброты.

— До завтра, — выдохнул он. — Если... ну. Если встретимся.

И ушёл, оставляя позади горящий висок, шум в ушах и всю эту непостижимую смесь веры, страха и чистоты, которой он всё равно никогда не понимал.

спасибо за клюкву.

все время пока лежал чувствовал невыносимый холод. показалось что заболел но наверное это не так.

когда вышел и увидел всякие украшения стало теплее. интересно от чего это зависит.

после оглашения вердиктов очень много думаю о всяком. с непривычки терплю постоянные головные боли.

надеюсь мама с братом встретят новый год достойно.

Воздух входит и выходит хриплым, рваным свистом, отдаваясь в костяных стенах черепа глухим гулом — будто он уже заперт в склепе собственного тела. Руки живут отдельной, механической жизнью: пальцы, холодные и чужие, плетут из шелкового галстука мерзкую, скользкую змею. Все видится будто через запотевшее стекло, издалека: вот он, этот заплаканный мальчик в пиджаке брата, который ему велик, судорожно наматывает петлю на водопроводную трубу где-то за домом. Такое уже было. Табуретка рядом стоит с безмолвным ожиданием. Не хватает только куска мыла для гротескной завершенности картины.

Как? — единственная мысль, бьющаяся, как мотылек, о раскаленное стекло вины. Как не оправдали? Он же выложил перед ними всю свою изодранную душу, все унижения, всю грязь, в которой топтала его та тварь. Он же исправлялся. Каждый день — крошечная победа над собой, которую никто не заметил. Значит, система смазана ложью. Значит, тот, кого он стер с лица земли, выжил где-то в тени и тянет за ниточки, чтобы снова увидеть этот цирк.

Слёзы капают по щекам, руки двигаются уже не так уверенно, узел постоянно соскальзывает и, будто издеваясь, расползается.

Артём судорожно всхлипывает, вытирает лицо рукавом куртки, и взгляд его в страхе приземляется на зеркало над раковиной. Вот и он не заставил себя ждать. Стоит в том же положении, но плечи расправлены, губы растянуты в спокойной, ледяной улыбке. Глаза, его же глаза, смотрят не с болью, а с презрительным, всепонимающим интересом. Смотрят и наслаждаются зрелищем.

Артём, будто уличный мальчишка, которого поймали на жалости, хмурится и отворачивается, яростно дергая галстук. В висках стучит: виноваты, все виноваты. Непроизвольно в голове всплывают мама и брат. Они тоже в этом виноваты. Ну конечно. Это всё не осталось без их внимания. Они оба смотрят на него с каких-нибудь телевизоров и смеются. А папа... Где-нибудь на небесах тоже не отстает. Да, всё именно так. Но в этом всём виноваты они. Они сделали его таким. Они довели его до этого места.

Узел. Вдруг послушался. Замер, тугой и бездушный, готовый принять свой груз.

В желудке всё обрывается и падает. Ноги становятся ватными, мягкими, предательски просящими опоры. Горло сжимает спазм, подкатывает тошнота — тело, глупое, инстинктивное животное, бьет в набат тревоги, которую разум уже заглушил.

Внутри, на смену мыслям, пришел голос. Тихий, влажный, из самой глубины черепа: «Давно было пора это всё закончить. Куда ты пойдёшь, Артём? Для чего ты здесь? Сделай одолжение, и прекрати раздражать всех своей иллюзией счастливой реабилитации. Сделай это.»

И круг замыкается. Свистящее дыхание. Гул в ушах, нарастающий до звона. Слёзы, уже беззвучные. Голос. Дыхание. Гул. Белый шум небытия, затягивающий воронкой.

Артём делает последний, бессмысленный вдох — короткий, обрывистый, как всхлип ребенка — и продевает голову в шёлковую петлю. Прохладная ткань касается кожи за ухом. Вот и всё.

Появление Дито ворвалось в эту интимную камеру пытки не просто неуместно — оно было кощунственным. Оно взломало хрупкую, почти завершённую реальность, в которой уже не было места для чужих глаз. Момент был одновременно убийственно точен и чудовищно неудачен: нога, подкошенная ледяным спазмом страха, соскользнула — и в следующее мгновение мир перевернулся, сузился до жгучей ленты шёлка, впивающейся в горло.

Но даже этот животный ужас был смят и затоптан другим, куда более жгучим чувством — стыдом. Стыдом, который парализовал сильнее петли. Юрий своей персоной настолько обездвижил его волю, что древний инстинкт «бей-беги-цепляйся за жизнь» просто испарился, оставив после себя вакуум унижения. Он лишь успел встретиться взглядом с этим, конкретно говоря, охреневшим, искаженным непониманием лицом — и в его собственных глазах в миг что-то погасло, сдалось. Петля, воспользовавшись слабиной, окончательно затянулась в тихом, безжалостном удушье.

И тут — рывок. Руки, грубые и живые, вырвали его из объятий счастливого небытия. Его тело, безвольный мешок, взмыло вверх, и лёгкие, против его воли, с судорожным, скрипучим всхлипом вобрали в себя воздух — едкий, обжигающий. Воздух, которого он уже не хотел.

Закашлявшись, выплёвывая обратно эту навязанную жизнь, Артём поморщился — не от боли, а от жгучего, детского возмущения. Нашёлся, посмотрите на него, спаситель!

— Пустите! Хватит! — его голос звучал хрипло и срывался, а тело, вопреки агрессии в тоне, сопротивлялось вяло, как тряпичная кукла. То ли силы покинули его вместе с последней надеждой, то ли каждая клетка отказывалась участвовать в этом фарсе спасения. — Да какая Вам разница вообще!

Слёзы, горячие и безостановочные, начали привычно заливать лицо. Нога, цепляясь за табуретку, искала опору не для того, чтобы выжить, а чтобы отползти, исчезнуть от этого взгляда. От резкого движения галстук соскользнул с крепления и повис на шее мёртвой, постыдной гирляндой — символом провала даже в этом.

Вырвавшись из цепких лап обломщика его конца, он спустился на пол, и отступил на жалкие полметра, спиной к стене, как загнанный зверек.

— Зачем... Да нахрена Вы сюда пришли именно сейчас!!! — он схватился за голову, будто пытаясь вправить разбитый на осколки череп. Рыдания душили его, с каждой судорожной волной вынося на поверхность новую порцию бессильной ярости и позора. Мозг, перегруженный адреналином и горем, выдавал только одну команду: «Спрятаться». Но куда? — З-зачем.....

Совсем обмякнув, он сполз на пол и уткнулся лицом в ладони. Сквозь пальцы просачивалось хриплое, надрывное хныканье. Внутри, на смену пустоте, лез рой уродливых мыслей: Вот оно, пиковое унижение. Сейчас начнется. Папа Юрий будет орать. Высмеивать. Вытащит за шкирку, покажет всем — смотрите, какое жалкое существо не смогло даже этого сделать! И тогда насмешек станет втрое больше. Подумать только: пытаясь сбежать от стыда, ты устроил себе его грандиозную премьеру. Так что давай, бери свой галстук и заканчивай начатое — правильно, на этот раз.

Его тело сжалось в комок, в конце концов пытаясь стать невидимым, раствориться в грязном кафеле туалетного пола.

Спустя пару минут рыдания затихли, и на смену им пришла кромешная тишина с редкими всхлипами. Медленно и ошарашенно Артём поднимает свою голову, смотря на Дито. «Попиздим»? О чём они ВООБЩЕ могут «пиздеть»? Доброжелательность Юрия выводит парня из равновесия так же, как и мысль, что это всё рано или поздно перерастёт в насмешки и поучения, ведь у Дито, конечно же, всё сложилось лучше в жизни. Артём, так или иначе, в лице не менялся: как смотрел молча, недоверчиво и удивлённо, так и продолжал. Поджав губы, он подождал ещё некоторое время и отвёл взгляд, позволяя прядям волос перекрыть обзор.

— Что мне ещё... оставалось делать... — парень почти прошептал эти слова, пытаясь смотреть везде, но заметно избегая взгляда в сторону зеркала. — Если обвинили один раз... значит, так будет и дальше... я не отмоюсь от этого позора... — голос дрожит, и снова слышится всхлип. — Меня никто не ждёт снаружи... я... я правда хотел исправиться и начать всё сначала... уехать в другой город...

Артём поворачивает голову в сторону Юрия, вновь замолкая, а после опуская голову обратно на колени.

— Я знал, что ничего не получится... они все считают меня виноватым... — его рука медленно поднимается вверх и хватается за волосы, чтобы хоть как-то отсрочить новую волну слёз. — А что, если мама обо всём узнала... и брат...

Очередное затишье. Всхлипов становится больше, ладонь сжимается сильнее.

— Я не могу больше делать вид, что я переживу это... Никому не будет дела, если я умру... и если жить буду — тоже... Тогда какой смысл...

Тело сжимается сильнее; казалось, ещё немного — что-то хрустнет, и он обессиленно упадёт.

Поток добрых и даже, наверное, заботливых слов из уст Дито давал повод поморщиться и почувствовать тошноту. Здесь что-то не так. Так называемое колесо сансары остановилось и оборвало цикл. Ни упрёков, ни подстрекательств. Только попытки успокоить и понять. Артём чуть ёжится, чувствуя себя не в своей тарелке. Монстр с добрым сердцем напротив него выглядит неестественно.

Наконец его взгляд упёрся прямо в зеркало. Но там никого не оказалось. Только сам Артём — заплаканный и растрёпанный. Почувствовав стыд за свой внешний вид, парень спохватился поправлять рубашку, а затем и завязывать заново галстук. А поток блаженной речи не останавливался. И ведь работало же! Артём почти пришёл в себя.

Последним движением завязав, на удивление, аккуратно хвостик, заключённый про себя отметил то, насколько отросли его волосы. Но стричься как-то не хотелось. Да и нечем.

Когда наступила тишина, Артём не решался её нарушить, обдумывая последние слова Юрия. Никому не расскажет, значит? Это так странно. Голова его поникла, чуть опускаясь. Но после этого послышался глубокий вдох и выдох, а затем ладони парня грубо хлопнули по собственным щекам. Пару минут посидев в таком положении, он медленно и неуклюже поднялся, отряхивая форму.

— Я... — прочищая осипшее горло, Артём не решался посмотреть на собеседника. — М... спасибо...

Помявшись на месте, он всё же сделал шаг в сторону Юрия, протягивая руку, предлагая помощь в том, чтобы подняться. Не то чтобы его сил хватило, чтобы хотя бы выдержать обычное рукопожатие с ним... Откатываясь на пару минут назад, ладони Дито всё ещё отзывались тяжестью на плечах. Но, как его там... уважение, да? Все дела.

— И спасибо, что п-потратили на меня время... — глаза направлены в пол, как будто он виноватый ребёнок, вынужденный оправдываться перед родителем. — Мне жаль, что... что я отвлёк... Вас...

Голова не варила: мозг, похоже, не успевал обрабатывать информацию, случившуюся за ближайший час, и остановился ещё на моменте, когда Артём сидел в своей комнате и наматывал на руку галстук, думая, как и где будет лучше закончить всё это.

Ужас и осознание придут позже. В полной мере. А пока лучше сделать вид, что это всё — обычный нелепый случай, наравне с каким-нибудь разлитым чаем.

#memory_006

на стекле остались разводы. я пытался вытереть кофтой но стало хуже.

на каком стекле?

зеркало и оставшиеся бутылки. бутылки не пытался вытирать. по хорошему их нужно вынести.