но я очень благодарен что вы так рветесь мне помочь. непривычно.

на счет чая. такое лучше не распивать на общей кухне. я могу к вам зайти со всеми нужными вещами. например через пару минут?

Сладость или гадость?

водка. а там уже на ваше усмотрение.

я нашел конфеты которые унес когда-то с кухни. сойдет?

[изображение]
артем пойдешь вмагдонолдс?

что это должно значить.

в добрый путь аксинья.

взял в привычку просматривать старые сообщения когда скучно. и чем чаще я этим занимаюсь тем больше замечаю как сильно я меняюсь в зависимости от того что здесь происходит.

например....сначала я был слишком зажатым. не буду врать иногда нервничал так что аж до тошноты. потом привык к окружению и достаточно приятным обстоятельствам поэтому стал... как это назвать? баловаться. имею в виду что морально мне стало легче и в целом стал смелее намного. сейчас по ощущениям возвращаюсь к прежнему состоянию.

нынешнее напряжение среди нас из-за допросов откатывает меня к тому моменту когда я только пришел. все молчат а если и не молчат то это проходит мимо меня. ну... кроме юрия наверное. что тогда что сейчас я вижу его чаще чем своего папашу.

в последнее время скорее скучно чем страшно. весь адреналин закончился после допроса. как и закончилось все что держало меня в каком-никаком спокойном сознании. когда будут следующие передачки?

тема а зачем у нас спрашиваешь друг! долби начальнику в дверь

не смотря на мое нахождение в одном здании вместе с «начальником» мне все равно кажется что вы ближе к нему чем мы. да и отвлекать не хочется... а так если вы зададите ему вопрос сами то он сможет ответить когда освободится.... я никуда не спешу к тому же.

скорее всего после конца всех допросов ну так по логике...

похоже на правду. надеюсь это произойдет перед оглашением результатов. на всякий случай... взять что-нибудь... подготовиться...

стоило и раньше понять что вся гниль что находится за этими стенами всегда будет ползать под такими тварями как он

я не принимаю ваше мнение.

Запись с камер за 06.10

Отражение смотрит на него — пристально, не мигая, с тем самым спокойствием, которое Артём давно разучился испытывать. В зеркале глаза кажутся осмысленными, трезвыми, даже умными, словно это не он вовсе, а кто-то другой — собранный, чужой, настороженный. Сам Артём сидит напротив, болтает ногами, тихо посмеивается себе под нос, будто боится тишины. На полу, среди мусора и пустых скомканных листов, валяется литровка водки — почти допитая, но закончить её уже не получится: бутылка опрокинулась и вытекла, оставив на паркете резко пахнущее пятно.

Он замечает это только тогда, когда рука, по привычке, тянется к нужному месту и нащупывает лишь воздух. Несколько секунд смотрит на пустоту — и только потом взгляд вновь возвращается к зеркалу. Человек по ту сторону стекла сидит прямо, спокойно, не суетится. И смотрит на него. Тихо, с каким-то едва различимым сожалением. Слишком знакомо, слишком похоже, чтобы не понять — это ведь всё тот же он, только без этих сломанных движений, без хмельной тупости во взгляде.

В груди поднимается неприятное ощущение, вязкое, липкое, как утренний страх. Чтобы не провалиться в него, Артём делает пару резких вдохов, отмахивается, будто от назойливой мухи, и цепляется за случайную мысль: зачем он вообще здесь? Что хотел? Зачем поднялся? Зачем смотрит в зеркало? Ах, да... привести себя в порядок. Но зачем в порядок? Чтобы выйти из комнаты. А выйти зачем? Кто-то звал.

Он медленно опускает взгляд на стол. Среди прочего хлама лежит резак. Совершенно простой — связанное ниточкой, оторванной от куртки, лезо из металлических кусков пивных банок. Вот же... Какой знакомый до неприятного предмет. Артём смотрит на него долго, будто пытается вспомнить, откуда он вообще научился делать такие вещи. Потом неожиданно хлопает себя по щекам, возвращая хоть каплю ясности. Да. Вспомнил.

Он поднимается, отталкивает ногой бедную бутылку, чтобы не споткнуться, и, слегка царапнувшись о край лезвия, хватает резак и прячет его в карман. В голове всё ещё гудит, но теперь есть цель — добраться до кухни. Там где-то должна быть некая Лилия с её некими жучками. Нужно просто дойти. Не упасть, не врезаться в угол, не напороться на то, что прячется в кармане.

Комната плывёт, стены будто сдвигаются, но он всё-таки продвигается вперёд — медленно, цепляясь за дверные проёмы, за мебель, за воздух. Повезло, что идти недалеко: из камеры в столовую, потом к кухне. Каждый шаг даётся с усилием, но привычка двигаться по инерции сильнее.

Он останавливается в дверях кухни, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед глазами пляшут тени, мир слегка дрожит. Главное — не выдать себя. Не показать, насколько внутри всё рассыпается.

Чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие, он издаёт странный звук — не то кашель, не то короткое слово, которое так и не родилось. Но этого хватает: звук повисает в воздухе, как тихое напоминание — он пришёл!

От окружающего хаоса на кухне у Артёма будто прояснилось зрение. Вещи повсюду — кастрюли, банки, приоткрытые шкафчики, вытащенные из ящиков мелочи. Казалось, сама кухня решила показать ему внутренности, вывернуться наизнанку. Артём окинул взглядом это безумие и вдруг усмехнулся. Абсурдная сцена. Абсурдная женщина. И, когда эта абсурдная женщина обратилась к нему, он не удержался — улыбка растянулась сама собой.

— Я в полном... порядке! — протянул он, покачиваясь и делая шаг вперёд. — Ну как же я мог не прийти... Здесь же... такое творится!

Голос Лилии отозвался в голове гулким эхом — знакомым, тёплым и одновременно раздражающим. Он, конечно же, не пропустил ни одного слова, хотя теперь смысл их расплывался, терялся где-то в тумане. Артём прошёлся по кухне, шаркая ногами, и вдруг задумался: тут ведь, наверное, вещи остальных. Чужие продукты, какие-то фрукты, бутылки, пакетики, Женины закрутки... Стоит ли трогать? Он почесал затылок, собираясь как-то сказать об этом Лилии, но мысль не успела оформиться — растворилась в её голосе, всё ещё звучавшем в голове, хоть сама она уже молчала.

Чтобы избавиться от гулкого эха, Артём тряхнул головой и посмотрел на девушку вновь, изобразив лучезарную, слишком широкую улыбку.

— Понял Вас, начальница... — выдохнул он, неловко хихикнув. Руки спрятались в карманы — и тут же больно наткнулись на лезвие. — Начальница, начальница... ♪ — почти пропел он, будто в каком-то забытом спектакле.

Но игра оборвалась.
Лилия вдруг сделала движение — спокойное, обыденное, но в его пьяном восприятии резкое. Она действительно взяла эту гадость в руки! Артём невольно отшатнулся, на лице промелькнуло что-то между испугом и восхищением. Его пальцы тут же, как по команде, судорожно нащупали в кармане резак.

Выхватив его, он сразу заметил алую полоску на ладони. Кровь. Нехотя Артём вытер руку о штанину, выпрямился, нарочито серьёзно поправил галстук и с преувеличенной вежливостью протянул резак Лилии.

— Прошу, начальница, — сказал он, с трудом удерживая равновесие. — Для меня честь...

Он икнул, будто сам не ожидал этого звука, и, не удержавшись, рассмеялся — тихо, сипло, с какой-то абсолютно тупой ноткой.

— Честь... Вам помогать.

Распростёртая перед глазами мерзотнейшая картина, на удивление, не произвела на Артёма никакого впечатления. Разве что пару раз он поджал губы, глядя на хорророподобную сцену, да ещё здраво протрезвел, а на этом и всё. В детстве ему уже приходилось видеть подобное: отец любил устраивать «охоту», привозить на задний двор туши зверей и, с видом наставника, звать сына «поучаствовать» в кровавом месиве. Хотел, видите ли, мужика вырастить.

— Тараканы... — усмехнулся Артём, смутившись собственного смеха и отводя взгляд. — Я их, бывало, на спор в юношестве жрал. И не только их... — добавил он, нервно хихикнув. Артём двигался по кухне, стараясь не замечать абсурдности происходящего. Делал вид, будто тоже что-то ищет — просто чтобы руки не болтались. — С насекомыми, кроме того раза, дел иметь не приходилось. Ну разве что на съёмной квартире всякая дрянь ползала, но это от грязи... да и хуй с ней.

Он осёкся, прикусив язык. Нехорошо ругаться, да ещё и при даме. Фу, Артём.

Когда всё было окончено, в его руки вдруг приземлилась пачка чего-то. Приказ — осматривать. Значит, будет осматривать. Артём демонстративно провёл ногтем по упаковке, будто проверяя целостность, и с самым серьёзным видом продолжил выполнять указанные поручения. Лишь изредка бросал на Лилю взгляд, стараясь скрыть скуку и лёгкое раздражение.

Когда она вдруг задала вопрос, внутри что-то дёрнулось. Вопрос был неприятный, из тех, что не хочется слышать. Артём нахмурился, ссутулился и раздражённо швырнул пачку крупы обратно на столешницу.

— Да нет, не приходилось, — хмыкнул он, упираясь руками в стол. — Батя вечно мутил какие-то делишки. Там и охрана, и «не-товарищи», и прочие бизнесовые падальщики. Все ходили по дому, рыская, будто у себя...

Он почесал затылок, машинально отбирая вещи, которые могли принадлежать другим, — чтобы Лилия не принялась кромсать и их тоже.

— А я, тоже... это... когда пацаном ещё был... Один мент постоянно искал меня по квартирам, затаскивал обратно домой. Ну, там история долгая, конечно, но... за мной тогда следили. И неплохо так. Поэтому как-то всё равно.

Он замолчал. В руки попалась банка, и Артём машинально повертел её, пока не заметил своё отражение в стекле. Морщась, скривил лицо — вот она, та самая физиономия, от которой не убежишь. Мысли об отце снова всплыли сами собой.
Он не был бы рад — это точно. Ах, если бы услышал, что его никудышный сын закончил в тюрьме... Может, если бы отец был жив, всё сложилось бы иначе. Может, Артём сидел бы сейчас в психушке для вида, а не здесь. Хотя нет — если бы отец был жив, ничего бы этого просто не случилось. И всё же... что было бы тогда?

Лицо в отражении мрачнело, как и он сам. Слеза, непрошеная, тихо скатилась по щеке.
За такую слабость отец бы точно влепил. «Ревёшь, как баба» — сказал бы. А он бы, наверное, не осудил. Вот и выбирай теперь, что больнее.

— До сих пор знаю, что он за мной следит, — выдохнул Артём почти шёпотом. — Следит и осуждает. Пидор.

Почти сплюнув последнее слово, он аккуратно поставил банку на место и мотнул головой, как будто стряхивая липкие мысли. Пусть сдохнет этот его вечный «он».
Косой взгляд в сторону Лилии — скорее из любопытства, чем из интереса.
— Я не про мента, если что... Да и не важно. Какая уж теперь разница.

Он замолчал. Некоторое время просто занимался тем, что складывал «проверенные» вещи обратно. Кухня постепенно возвращала прежний вид, хотя ощущение беспорядка в голове только усиливалось. Лилия своим присутствием будто сгущала воздух, провоцируя в нём что-то взрывоопасное.
И всё же удивительно: кухня ещё цела. Будь Артём чуть менее трезв, от неё остались бы одни обломки, а от него — мокрое пятно.
Хотя... если честно, сейчас он предпочёл бы просто уснуть. И, желательно, не проснуться.

— Готово, начальница, — сказал он уже без прежней бодрости, подходя ближе. — Никаких аномалий не обнаружено. Что дальше по плану?

Выслушивая всё, что говорила Лилия, Артём всё сильнее поднимал брови — удивление на его лице росло с каждым словом. Следя одновременно за её руками и за нитью речи, он недоверчиво покачал головой и отвернулся, решив привести в порядок тот хаос, что появлялся тут едва ли не каждый раз, когда он моргал. Один раз отвёл взгляд — чай уже рассыпан и на полу, и на столешнице. Второй — вот и специи посыпались.

Размышляя над словами девушки, заключённый внутренне окончательно признал: странная она. Говорит о Боге, не затыкаясь, словно это самое важное на свете. «Богоугодные, они все такие?» — мелькнула раздражённая мысль.

— Говорите прямо как моя мать, — буркнул он, хмурясь. Впрочем, в полумраке это едва было заметно. — Тоже... помешана была на всей этой церковной херне.

Под градусом язык у Артёма становился свободнее, и за словами он почти не следил. Настроение сменилось на угрюмо-недовольное.

— Все у неё, блядь, грешники, все неправильные... А сама-то? Ни хрена святого не сделала... Какая, в конце концов, разница, чем мы занимаемся — всё равно ведь одинаково сгниём.

Хмыкнув, он на мгновение уставился в столешницу, а потом перевёл взгляд на Лилию. Взгляд — виноватый, чуть смущённый.

— Извините, если... задел, — пробормотал он, почесав затылок. — Наверное, у вас какая-то другая... как это называется... миссия, да?

Он вздохнул и ладонью зачесал челку назад, оставив только беспорядок.

— Звучит так, будто вы по делу говорите. Но я к этому всему... ну, не близок. Мало что могу прокомментировать.

«Необразованный просто. Совсем тупой», — пронеслось в голове. Артём раздражённо стукнул ногой по чему-то, что валялось на полу. Ситуация — странная, тема — ещё страннее, и сама Лилия в очередной раз подкрепляла свою странность. Но при этом... не отталкивала. Говорила с увлечением, по-настоящему веря в то, о чём говорит. И, может, в этом была её сила. Артём даже подумал, что она могла бы быть одной из тех людей, у которых «больше смысла», чем у него самого. С ними полезно ладить — вдруг пригодится.

Он кашлянул, будто отгоняя лишние мысли, и решил сменить тему:

— Ну что, — произнёс он, чуть оживившись, — нашли что-то? Если нет — думаю, пора заканчивать. А то ещё Степан нагрянет и раздаст нам тут пиздюлей, — он хмыкнул, поднимая палец вверх и кружа им в воздухе. — Он ведь... следит за нами откуда-то там. Странно, что его ещё нет здесь.

Артём хмыкнул почти беззвучно — так, что этот звук растворился между словами Лили, как будто и не рождался вовсе. Это даже не был ответ ей. Скорее — отклик его собственным, тихим, упрямым мыслям, что задёргались при её фразе про «сгниём, а там Бог рассудит».

— Не моя уже проблема будет... Да и нет там ничего дальше, — пробурчал он, еле шевеля губами. Нечто вроде богохульства в миниатюре, сказанного только для себя, чтобы хоть как-то укоротить тоскливый холод внутри.

Но стоило Лиле набрать воздуха для очередного длинного, многослойного монолога — как его череп, казалось, тоже набрал этого воздуха, раздулся изнутри и стал пульсировать. Голова заболела резко, неожиданно — не как обычная похмельная боль, а как будто кто-то по-тихому вылез из темноты и двинул ему по виску чем-то тяжёлым. Не так, чтобы прямо убить, просто чтобы напомнить, что мозги — орган нежный.

Он ещё пару секунд пытался слушать, честно. Пытался различать смысл в этих словах: Бог, покаяние, дети, огонь… Но всё смешивалось в неприятную, густую, мерзкую кашу. А потом всё стало слишком тяжёлым.

— Нгх... — выдохнул он, уже не скрывая, опираясь локтями на столешницу. Локти упирались в дерево так, будто он ими держал себя, чтобы не осесть на пол.

Он наклонился, закрыл лицо ладонями, сжал пальцами волосы у корней и шумно выдохнул, пытаясь остановить пульсацию в голове. Словно хотел вытащить эту боль за эти же волосы наружу. Вот те на — пришёл помочь... С энтузиазмом, на веселе... А теперь стоит и страдает, как битый пёс.

Когда Лиля наконец обратилась к нему напрямую, голос её едва пробился сквозь тяжёлый звон в ушах. Артём поднял голову медленно, как будто весил он сейчас килограмм под сто и каждый грамм тянул вниз. Лицо у него было помятое, глаза блёклые, но он попытался раздобыть где-то в себе остатки живости.

Ему удалось лишь кривоватое подобие усмешки.

— Обязательно выяснишь, начальница... — пробормотал он, слова выходили чуть сдавленно. — Да... хорошая работа...

Мысль о том, что можно уйти, легла на него так сладко и нежно, словно кто-то накрыл его одеялом из облегчения. Почти физически почувствовал — как будто в груди ослабла тугая, ржавая пружина. Бог существует — решил Артём — и только что его помиловал.

Он поплёлся к двери, скользя ногами по полу, издавая раздражающее шорканье.
Возле выхода остановился, посмотрел на Лилю. Поднял руку — хотел было потрепать её по голове в знак одобрения, типа: «да-да, делай грязь дальше, женщина, у тебя получается». Но рука зависла где-то между ними, и Артём, пошатываясь, всё же сменил траекторию. Просто похлопал её по плечу — коротко, осторожно, почти по-дружески, но с той неловкостью, что сопровождает любой его жест доброты.

— До завтра, — выдохнул он. — Если... ну. Если встретимся.

И ушёл, оставляя позади горящий висок, шум в ушах и всю эту непостижимую смесь веры, страха и чистоты, которой он всё равно никогда не понимал.