Первым #жизнь почувствовал жук-носорог, он лежал под кустом черники почти в забытьи, забившись между корнями, когда тёплый луч солнца скользнул по его матовому панцирю, он зашевелил усами, перевернулся на спину, с достоинством дрыгнул лапками, и наконец, выбравшись на свет, замер. #Солнце пробивало хитин насквозь, разливалось по суставам, это было возвращение. Он не знал, что вчера тут выл ураган, что Ладога хлестала по берегу, сбивая с ног людей и унося их вещи и само главное веру в лето, но его инстинкты подсказывали мир снова ожил, он полез на куст, чувствуя, как ягоды черники, налитые августовским соком, отражаются в его панцире.

Лагерь оживал. Из уцелевших палаток, выползали люди, остальные стояли серыми, мокрыми призраками. Пустые, брошенные, с оборванными стропами и хлопающими на ветру пологами их бросили слабые духом которые ушли потеряв веру, когда ветер завывал на пределе, а волны Ладоги с ревом набрасывались на берег. Они потянулись вверх по тропе, в тёплые сухие туалеты, в светлые магазины, оставив на берегу свои дома и веру.

Первыми зашевелились девки, вчера они, сбившись в кучу в самой большой палатке, мечтали вслух о фенах, о чистых простынях и о том, чтобы никогда больше не слышать этого проклятого шума дождя, который не переставал с четырёх утра до одиннадцати вечера, так что временами этот вой заглушал благородный рев волн. Однако уже сейчас, они повылазили из своих укрытий и щурясь на солнце, босые, в растянутых футболках, задорно хохоча рванули к воде. Вода в зеркале Ладоги была невозможно теплая, ласковая, обманчивая, как поздняя любовь. Они зашли по колено, а потом, не сдержав восторга рухнули в это гладкое синее стекло, разбивая его своими телами на тысячи сверкающих осколков, которые разлетелись словно слезы снежной королевы обещавшей тебе весь мир и коньки.

Они выползли на берег, мокрые, смеющиеся, и принялись за хозяйство, словно стайка енотов, нашедших заветный ручей, они полоскали в озере свои шмотки, простые майки, шорты, пару безразмерных мужских футболок, с азартом выкручивая их и накидывая на кусты, на камни, на верёвки между соснами, никаких кружев, никакого кокетства, только хозяйственная, почти звериная радость от того, что можно выстирать эту вчерашнюю липкую мерзость, которой покрылось всё тело за двенадцать часов плена в мокрой палатке. Запахло той самой женской энергией, мягким утробным теплом и смехом, который разносился над водой, пугая чаек и робких юношей возможно прятавшихся в кустах.

Неподалёку, прислонившись спиной к нагретому стволу сосны, сидел Алексей. В руках у него дымилась кружка китайского чая он , заваривал его с рассвета когда солнце только-только клюнуло край неба. Он знал цену моментам, не лез в воду, не суетился с вещами, он просто жмурился, подставляя лицо теплу, делал глоток, и вздыхал так, будто в этой кружке было всё вчерашнее ненастье и всё сегодняшнее счастье. Чай пах травами, дымом и терпкой горчинкой, идеально под стать этому дню горьковато-сладкому, как мед с полынью.

Чуть выше по берегу, на солнечном пятачке, порхала рубашка, ее владелец, прекрасный юноша возрастом чуть за пятьдесят, сосредоточенно, с видом хирурга, возился со своим вейпом, который накануне захлебнулся дождём и отказался дышать ласково бормоча, мужчина терпеливо разобрал его на запчасти, протёр каждую деталь тряпицей, разложил на камне для сушки. А рядом на стропах его палатки трепетали на ветру две пары его трусов, выстиранные в Ладоге и теперь сохнущие на солнце, ветер играл его длинными волосами, и в этом было что-то до такой степени правильное, что даже жук, сидящий на черничном кусте, замер, любуясь картиной.

И тут грянул голос. Звонкий, могучий, раскатистый, он перекрыл и плеск волн, и щебет девок, и шум сосен. Это Дениска метр девяносто, центнер веса, густая борода, в которой запуталась вчерашняя тоска, расправил плечи, выдохнул и, глядя на небо жизнерадостно сообщил солнцу:

- Вот оно какое, наше лето! Лето яркой зеленью одето! Лето жарким солнышком согрето! Дышит лето ветерком!

Еще вчера он же, сидя в мокрой палатке, обещал продать душу за билет в любой тёплый город, даже в Питер, а сегодня он, румяный и довольный, как языческий бог, стоял на берегу и славил солнце, которое, по сводкам на телефоне, давало всего шестнадцать градусов по Цельсию, но для нас это было тридцать, сорок. Да какая разница сколько, когда светит солнце?!

Где-то там, за горизонтом в городах, уже включали обогреватели, пили кофе из автоматов и ныли о конце лета, а здесь, на этом пятачке северной красоты где белый песок перемешан с серым гравием, где суровые камни лежат, как старые звери, грея бока, где зелёные сосны уходят кронами в синее небо, а Ладога лежит у ног огромным, чуть дышащим зеркалом,здесь лето продолжалось. Потому-что #лето оно не на градуснике, а в душе.

Четыре человека и Гагарин, который помимо рыбы упер с пляжа камни и один жук-носорог, умудрённый опытом, наевшись черники, переполз на соседний валун, грел брюхо глядя на всё это благолепие. Хорошо - думал он, упиваясь солнцем. - Они остались, не ушли и теперь у них, как и у меня, есть этот день, а значит, есть и лето.

Ездил в хород.

Разгребаю