#сон О цветении вишни
Весна в этом году выдалась на редкость ранняя. Я сидел на крыльце старого дома, смотрел, как солнце садится за дальнюю рощу, и вдруг подумал: а что, если все наши беды, от недостатка созерцания? От того, что мы перестали смотреть на цветущие деревья и закаты, а уставились в бумажки с печатями, в экраны смартфонов, в чужие тарелки и кошельки.

Вишня цвела. Белым-бела, как облако, зацепившееся за ветки. Тёплый ветерок, совсем невесомый, едва шевелил лепестки, и они падали медленно, нехотя, словно вспоминали что-то очень хорошее, что было когда-то давно и не повторится, но от этого не стало грустно, а стало светло. Я сидел и думал: почему мы не сажаем вишни? Почему мы сажаем иски, жалобы, ходатайства, а вишни — нет? Почему дворы наших домов завалены не лепестками, а листами исковых заявлений, квитками об оплате алиментов, повестками в суд? Ветер гоняет их по асфальту, и они шуршат не как лепестки, они шуршат как совесть, которую мы давно не слушаем.

И тут мне пришла в голову крамольная, почти неприличная мысль. А что, если бы всё было иначе? Что, если бы женщины после рождения детей не начинали войну за ресурсы, а… ну, не знаю… уезжали на юг? Или, скажем, уходили в монастырь? Или, в конце концов, просто скоропостижно, но очень красиво умирали на закате, оставляя после себя цветущую вишню?

Я понимаю, что это звучит кощунственно. Я ни в коем случае не призываю к скоропостижности. Скоропостижность, это вообще плохо, это вам любой врач скажет. Но если представить? Если допустить такую математическую абстракцию, чисто гипотетически, для чистоты эксперимента?

Представьте себе: он сидит на крыльце. Тот самый дом, который он построил. Та самая вишня, которую он посадил на её могиле. Солнце садится, ветер шуршит в ветвях, и он вспоминает её не злой, не требовательной, не выцарапывающей себе квартиру и права, а той самой, с распущенными волосами, счастливую, беременную, которая гладила живот и верила, что жизнь будет долгой и прекрасной. Она не успела стать врагом. Она успела стать любовью.

Рядом с ним сын. Сын смотрит на закат, на цветущую вишню, и ему не нужно объяснять, кто его отец. Он видит. Он впитывает. Он знает, что мужчина, это тот, кто строит дом, сажает деревья, помнит тех, кого любил, и не боится тепла. В его голове нет сценария, где папа плохой не платит алименты, а мама жертва. В его голове, весна, закат и вишня.

И вот таких мужчин, сидящих на крыльце с такими сыновьями, много. Много вишнёвых садов, много вечеров, много тихих разговоров без надрыва. Что происходит с обществом? А ничего плохого не происходит. Оно выздоравливает. Потому что мужчины, чей мозг не съеден ежедневными придирками, чья нервная система не раздроблена судами и приставами, они не ищут забвения в стакане. Они не убегают. Они строят. Они учат сыновей. Они помнят матерей добрым словом, потому что у матерей хватило мудрости (или, как в нашем гипотетическом эксперименте, хватило такта) не превращать жизнь в войну.

И тогда женщины, которые всё-таки остались (а их много, и это прекрасно), видят перед собой не сломленных, озлобленных должников, а тех самых мужчин, спокойных, сильных, умеющих ценить и помнить. И им не нужно бороться за ресурсы, потому что рядом с ними созидатели, а не беглецы. И дети растут с двумя образами: отец, тот, кто строит и помнит, мать та, кто вдохновляет и сохраняет.

Но мы живём не в гипотетическом эксперименте. Мы живём в мире, где после родов часто наступает не тихая семейная гавань, а партизанская война. Где ветер гоняет по дворам не лепестки вишни, а листы исполнительных производств. Где мужчины исчезают из жизни детей, а потом из жизни вообще. Где женщины получают власть над детьми, но теряют партнёров и, в конце концов, самих себя в этой бесконечной тяжбе.

И вот я смотрю на цветущую вишню и думаю: а ведь она цветёт просто так. Не для того, чтобы мы её фотографировали, не для того, чтобы спорить, кому она достанется после развода. Она цветёт, потому что это её природа цвести, и её дело радовать, а не делить.

Может быть, и нам стоит иногда смотреть на вишню, а не в исковое заявление? Может быть, стоит помнить, что есть вещи, которые нельзя поделить, их можно только вместе созерцать? Может быть, стоит иногда, сидя на крыльце, слушать ветер и понимать, что самая важная битва это не битва за квадратные метры или алименты, а битва за то, чтобы весна не кончалась, чтобы вишня цвела, чтобы сын смотрел на закат и знал: его отец не должник, его мать не истец, а они оба люди, которые когда-то любили друг друга и подарили ему жизнь, а не судебную тяжбу на двадцать лет.

Я не знаю, как этого достичь. Я знаю только, что если однажды, вместо того чтобы бежать в суд, мы сядем на крыльцо, посадим вишню и дождёмся заката, что-то, возможно, сдвинется. Медленно. Незаметно. Как лепестки падают с веток.

И ветер будет шуршать не квитками об оплате алиментов. Он будет шуршать тем, что осталось в нас человеческого. И это, пожалуй, единственное, что может действительно оздоровить общество.
#жизнь #путьотца

Весна в этом году выдалась хлопотливая. Земля после зимы отошла быстро, и дел навалилось, не переделать. Всё утро он возился с забором, после обеда поправлял крышу на сарае, потом ещё грядки перекопал, пока солнце не начало клониться к закату.

Устал. Хорошо так, по-весеннему устал, когда в теле приятная тяжесть, а в голове, тишина.
Он присел на крыльцо, вытянул ноги, положил руки на колени. Дом сзади тёплый, бревенчатый, пахнет деревом и ещё чем-то давним, детским, что не выветривается годами. Перед домом, двор, ухоженный, с дорожками, с кустами смородины вдоль забора. А в центре двора, чуть поодаль, под самым окном, вишня. Белая. Вся в цвету. И солнце за неё садится, подсвечивает сзади, и кажется, что вишня светится изнутри мягким, розоватым, невесомым светом.
Он смотрит на вишню и не думает ни о чём. Просто смотрит. Ветерок тёплый, совсем лёгкий, едва шевелит ветки, и лепестки иногда срываются, кружатся в воздухе медленно-медленно и ложатся на землю, на дорожку, на траву, которая только-только пробилась.
Он не слышал, как подошёл сын. Просто почувствовал, рядом кто-то есть, большой, спокойный. Сын стоял чуть позади, положив руку на перила крыльца, и тоже смотрел на вишню. Он уже выше отца. Плечи шире, руки сильные — в нём чувствуется та самая мужская сила, которая не кричит о себе, а просто есть, как ствол у старого дуба. Отец покосился на него, усмехнулся про себя: вымахал, молодец. И снова обернулся на вишню.

Сын ничего не сказал. Не спросил, как прошёл день, не заговорил о делах. Просто встал рядом, положил руку на перила и затих. Хорошо им стоялось вместе молча, без слов. Это умение пришло не сразу, оно выросло из тех лет, когда они рядом работали, рядом молчали, рядом смотрели на одно и то же. Мужское умение не лезть с разговорами, когда не надо.

Из дома вышла дочь. Она была красивая, та красота, которая не бросается в глаза, а приглядывается. Волосы русые, заплетены в толстую косу, лицо спокойное, тёплое. В руках, полотенце. Она уже накрыла на стол в доме, но вышла на крыльцо просто так, подышать вечерним воздухом, увидеть, что там отец и брат. Увидела, что они стоят, смотрят на вишню, и тоже замерла на крыльце, чуть поодаль, привалившись плечом к косяку.
Они были втроём. Отец на ступеньке, сын рядом с ним, дочь в дверях. И смотрели, как солнце уходит за вишню, как лепестки падают на землю, как небо над горизонтом становится густо-розовым, потом лиловым, потом тёмным, а вишня всё светится, всё стоит белым облаком в сумерках.

Отец вспомнил, как сажал эту вишню. Тогда ему было чуть за тридцать, он ещё не знал, что такое усталость, а мир казался огромным и покорным. Он копал яму, а она лежала в ней. Не успела. Ушла, когда дети ещё маленькими были. А вишня выросла. Каждую весну цветёт. И они теперь сидят на крыльце, смотрят на цветущую вишню, а её нет.
Но он не чувствовал горечи. Была в этом вечере, в этом цветении, в этих детях, выросших и стоящих рядом, какая-то глубокая, спокойная благодарность. Не злость, не обида, не боль, а ровный, тихий свет, как тот, что разливается по небу, когда солнце уже село, а земля ещё помнит его тепло.
Он не знал, о чём думал сын, глядя на вишню. Может, о своём, молодом. Может, о той девушке, что ждёт его в соседней деревне. Может, просто смотрел и дышал. Дочь молчала, прислонившись к косяку, и в её глазах тоже не было суеты, только вечер, только дом, только цветущая вишня.

Они не говорили о том, что это дерево память. Не говорили о том, что могли бы не стоять здесь, если бы всё сложилось иначе. Они просто стояли и смотрели. И это было правильнее любых слов.

Потом отец вздохнул, опёрся на колени, встал. Крякнул по-стариковски, хотя стариком себя не чувствовал, только уставшим после хорошей работы. Обернулся, глянул на дочь, на сына:

- Пойдёмте ужинать.

Они вошли в дом. Сын придержал дверь для отца, дочь поправила скатерть на столе, зажгла лампу. Тихо, тепло, пахнет хлебом и ещё чем-то домашним, уютным, что не купишь в магазине.

А за окном темнело. Вишня стояла белым облаком, и лепестки всё падали и падали на дорожку, на траву, на землю, которая помнила её шаги. И казалось, что она всё ещё здесь, в этом доме, в этом вечере, в этой тишине. Что она не уходила. Что она просто стала этим цветением, этим светом, этим теплом, которое они унесли с собой за ужин, в свои комнаты, в свой сон.
И не было в этом доме ни одного человека, который думал бы о ней плохо. Потому что она ушла вовремя. Потому что не успела стать чужой. Потому что осталась в их памяти той самой, молодой, смеющейся и верящей, что жизнь будет долгой.

А может, всё проще. Может, вишня просто цветёт. А они просто живут. И это главное, что может быть.
#жизнь #путьотца #сон

Когда у тебя нет вишни, но есть #УАЗ, мир никогда не перестанет тебя радовать.
#жизнь

#жизнь #уаз

Спать уже пора, но мысли о прекрасном не отпускают.
Ты помнишь как все начиналось (с)
Всё начинается с любви. Потом, ребёнок. Потом, быт, усталость, взаимное непонимание. И в какой-то момент женщина, повинуясь древнему инстинкту сохранения ресурса, а может просто от безнаказанности, начинает выживать мужчину из его собственной семьи. Скандалы, претензии, требования. Он пытается оправдаться, пытается быть хорошим, пытается дать больше, чем может. Его не слышат. Его чувства обесценивают. Его роль сводится к функции: добытчик, защитник, плательщик.
Потом, развод. Развод в нашей стране, это не расставание, это война. Женщина, вооружённая всем арсеналом патронажной системы, забирает детей, квартиру, алименты, а заодно и остатки его самоуважения. Он остаётся один. В пустой квартире ( это если повезёт). С квитками об оплате и памятью о том, как сын в последний раз смотрел на него чужими глазами.
Его психика сломана. Он сидит у телевизора с бутылкой или работает на трёх работах, чтобы не думать. Его жизнь, это бегство. От себя, от боли, от воспоминаний. Он не созидает. Он выживает.
А его сын растёт без отца. Без мужского воспитания. Без примера того, что мужчина, это не должник, а создатель. И этот сын, став взрослым, либо повторит путь отца, либо вообще откажется от семьи, потому что зачем ему эта война?

Так рождается общество, где нет здоровых мужчин. Где мужчины либо сломаны, либо озлоблены, либо исчезли. Где женщины, получив монополию на детей, включая их убийство*, превратились в надсмотрщиц, а не в матерей. Где дети вырастают с искалеченной психикой и передают эту искалеченность дальше.

Между тем,здоровый мужчина, это не тот, у кого нет проблем. Это тот, у кого не выжгли душу. У него есть дом, который он построил или содержит. У него есть дети, которых он воспитывает, а не навещает по графику. У него есть память о женщине, которую он любил, и эта память, она светлая, потому что она не успела стать врагом.
Он устаёт. Но усталость его приятная, от работы приносящей радость, от земли, от того, что он сделал что-то полезное. Он садится на крыльцо, смотрит на закат, на цветущую вишню, и в его душе покой. Он может позволить себе эту тишину, потому что его не грызут долги, не терзают суды, не мучает чувство вины перед детьми, которых он не видит.
Он передаёт эту способность детям. Сын рядом с ним, тоже смотрит на вишню, тоже учится молчать и чувствовать. Дочь выходит на крыльцо, прислоняется к косяку, и в её глазах не суета, а вечер, дом, цветущее дерево. Они впитывают это состояние. Для них норма это покой, а не война. Созидание, а не борьба. Память, а не ненависть.

Общество состоит из людей. Если люди, сломанные, искалеченные, озлобленные, то и общество будет таким. Если люди, здоровые, спокойные, способные к созиданию, то и общество будет здоровым.

Здоровый мужчина, это не про деньги, не про статус, не про власть. Это про состояние души. Если мужчина может сидеть на крыльце и смотреть на цветущую вишню, получая от этого эстетическое наслаждение, а не мучиться от того, что он опять кому-то должен, значит, он свободен. Значит, у него есть дом, семья, дети, которых он видит. Значит, его жизнь наполнена смыслом, а не только обязательствами.
Такой мужчина не будет разрушать. Он будет строить. Он не будет враждовать. Он будет созидать. Он не будет искать врагов вовне, потому что у него нет врагов внутри.
И таких мужчин должно быть много. Много здоровых, спокойных, сильных людей, для которых норма это покой, а не война. Много отцов, воспитывающих детей. Много сыновей, выросших с отцом. Много дочерей, которые знают, что мужчина, это не угроза и не должник, а опора.

Мы не можем вернуть тех, кто ушёл. Мы не можем переписать те решения судов, которые сломали тысячи жизней. Но мы можем посадить вишню. На могиле тех, кого любили. И смотреть на неё. И учить этому своих детей.

Потому что цветущая вишня, это не просто дерево. Это символ того, что жизнь может быть прекрасной. Что есть вещи, которые нельзя отнять, их можно только передать. Что мужчина, сохранивший способность видеть красоту, это и есть здоровое общество в миниатюре.

#жизнь, это не судебное производство. Это весна. Это закат. Это тихий ветер в ветвях цветущей вишни. И единственное, ради чего стоит жить, это покой в твоей душе.
#путьотца

Это так #трогательно
#жизнь #путьотца #уважение

Ранее я пояснял почему дети после развода должны оставаться с отцом.
Напоминаю:
1. Потому что христианский бог, это отец, сын и святой дух, а не мать, дочка и бабка
2. Потому что когда бросают зерна в мать сыру землю, урожай собирают, а не оставляют гнить в этой земле.
3. Потому что жена выходит за мужа, а муж берет ее, а не наоборот.
В данной связи в случае если родители не пришли к соглашению об ином, после развода дети по умолчанию остаются с отцом.
В случае если отец, отказывается принять своих детей, он лишается родительских прав и ему назначаются алименты, на содержание детей, а так же компенсационные выплаты матери детей, так как занимаясь уходом за ними женщина ограничена в возможности построить карьеру и обустроить свою личную жизнь.
Именно это называется ответственность
То, что государство четко осознает то, что в случае введения подобных поправок скажется на рождаемости и экономике, так как основной рабочей силой и налогоплательщиками,являются мужчины называется не защита материнства, а не желание разрешать существующую проблему, когда в стране возник целый класс обладающий особой ролью в обществе.
Сейчас в вечеру решил продолжить размышление на эту тему
#философическое

Начну с банальщины.
#Патриархат, это власть отца. Власть мужчины. Власть того, кто принимает решения, распределяет ресурсы и защищает.
Но вокруг другая власть. #Власть, которая даёт женщине иммунитет от последствий. Власть, которая оставляет ребёнка с матерью по умолчанию, даже если она бьёт. Власть, которая забирает у мужчины детей, а потом посылает его умирать на работе.

Можно назвать это как хочешь. Но #матриархат неточно, потому что у женщин нет власти над государством. Но есть власть над судом. Есть власть над ребёнком. Есть власть над кошельком мужчины.( Ранее я писал про грибницу)
Это система, где женщина статус, мужчина ресурс, ребёнок трофей, а смерть мужчины статистическая погрешность.
И её называют патриархатом, потому что правду называть не принято.

Вы хочите фактов, их есть у меня.
Факт первый: мужчина не имеет права уйти
Он не может развестись, пока жена беременна. Не может, в течение года после рождения ребёнка. Даже если ребёнок родился мёртвым. Даже если он умер, не дожив до года. Статья 17 Семейного кодекса, железобетонная. Без её согласия, никуда .
Защита материнства? Возможно. Но это и юридическая клетка, из которой мужчина не выходит по своей воле.

Факт второй: если остаётся, работает на износ. Если уходит, платит.

В браке, обязанность содержать. При разводе, алименты. Содержать женщину, которая больше не его жена. Содержать детей, которых он, возможно, видит раз в две недели. Или не видит вовсе.
При этом брачный договор, иллюзия. В России его легко признают ничтожным. Потому что он ставит женщину в крайне неблагоприятное положение. Судья и это статистика, в 80% случаев женщина. Свои своих не трогают.

Факт третий: если борется за детей — проигрывает.

Судебная практика по определению места жительства ребёнка: 5–6% решений в пользу отцов . Остальные матери. Не потому, что отцы хуже. А потому, что аксиома ребёнку лучше с матерью не требует доказательств.
Отец, плательщик. Воскресный гость. Человек, который должен доказывать, что достоин видеть собственного ребёнка. А если мать настраивает ребёнка против отца, это по факту не считается нарушением. Это называется у ребёнка сформировалось негативное мнение.

Факт четвёртый: женщина под судом, редкость. Но если статья про детей, она подсудимая по умолчанию.

В целом по уголовным делам мужчины получают приговоры в 6 раз чаще женщин . Женщина в российской уголовной статистике,исключение.

Но есть статья 156 УК РФ неисполнение обязанностей по воспитанию, соединённое с жестоким обращением. Здесь расклад иной: 76% осуждённых, матери . Не отцы, не опекуны. Матери.
Что это значит? Что жестокое обращение с детьми это не мужское насилие. Это чаще всего женское. И совершают его не в богатых семьях, а в бедных, пьющих, разваливающихся. Там, где мать, единственный взрослый. И она не справляется. Или не хочет.
https://spbu.ru/news-events/novosti/eksperty-spbgu-zhestokoe-obrashchenie-s-detmi-v-60-sluchaev-proishodit-na-fone?ysclid=mn370801rp59232845

Факт пятый: женщина живёт. Мужчина, умирает.

Пенсионеров в России 41,1 млн. Из них мужчин 13,8 млн, женщин 27,3 млн . В два раза больше.

Средняя продолжительность жизни: мужчины 66–68 лет, женщины 77–78 лет . Разрыв 10 лет. В Европе такого нет. В мире почти нет.
Мужчина в России не доживает до пенсии. 65 лет это потолок для многих. Два-три года отдыха и всё. А женщина живёт. Получает пенсию. Растит внуков. Идёт в поликлинику. Живёт.
Почему? Пьют, скажет чиновник. Рискуют, скажет академик. Воюют, добавит Онищенко . Всё так. Но есть и другое объяснение, о котором молчат.

Факт шестой: мужчина расходный материал.

Он обязан. С детства ты же мужчина. В школе, терпи. В армии служи. На работе паши. В семье обеспечивай. Кредиты на нём. Алименты с него. СВО туда же.

Его здоровье , его проблема. Его стресс, невидим. Его жизнь, ресурс, который государство и семья потребляют. Если он сломался, он виноват. Если умер значит, так надо.
Об этом говорят социологи тихо, чтобы не нарушать повестку. «Русские женщины в массе своей воспринимают мужчин не как равных партнёров, а как расходный материал, из которого надо по максимуму выжать блага. Такова агрессивная общественная мораль», цитирует исследование издание «Труд» .

#зарисовки #жизнь
Женщина сидит на кухне. Напротив неё, мужчина. Он только что вернулся с работы. Она не работала никогда. Или работала, но для души. Деньги приносил он. Всегда он.
-Ты опять забыл купить сметану, говорит она.

Он молча встаёт и идёт в магазин. Потому что спорить бесполезно. Если он начнёт спорить, она скажет: -Ты меня не уважаешь. Если он скажет, что устал, она скажет: -А я с ребёнком целый день, не устала?. Если он напомнит, что ребёнку уже пятнадцать и он сам ходит в школу, она скажет: -Ты ничего не понимаешь в воспитании.
Он покупает сметану. Возвращается. Ужинает. Ложится спать. Завтра снова на работу.
Это называется семьёй.

Когда они разводятся, судья смотрит на него, потом на неё, потом в бумаги. В бумагах написано, что он работает, платит налоги, не пьёт, не бьёт. В бумагах написано, что она, мать.

- Дети остаются с матерью, говорит судья.
- Вы будете платить алименты. Встречи, по согласованию.
Он еще не знает, что по согласованию означает никогда, если она не захочет. Он не знает, что если он попробует бороться, его обвинят в похищении. Он не знает, что его ребёнка могут стащить за ноги со второго этажа, потому что мать лучше знает.

Он узнаёт это позже. Когда уже поздно.

В другой квартире женщина сидит одна. Ребёнок спит в соседней комнате. Она не била его сегодня. Только заперла. Потому что он опять просился к отцу.
- Он плохой, говорит она ребёнку утром. Он тебя бросил. Он не платит деньги. Он тебя не любит.

Ребёнку семь лет. Он верит.

Через год на экспертизе ребёнок бросается на отца с кулаками и кричит:
- Ты мне не отец, я тебя ненавижу! Эксперт записывает: негативное мнение об отце сформировано матерью. Судья читает и кивает. Мать не наказывают. Это не считается преступлением. Это материнская любовь, любить ребёнка так сильно, чтобы сделать его сиротой при живом отце.

А вот другая история. Мужчина на заводе. Ему пятьдесят пять. У него двое детей от первого брака, алименты, кредит, и новая жена, которая тоже хочет ребёнка. Он работает в две смены. Курит Беломор, он дешевле. Пьёт по выходным, иначе не уснуть.
В поликлинику он не ходил десять лет. Жена говорит: ты мужик, потерпишь. Он терпит. У него болит спина, сердце, ноги. Он не жалуется. Потому что жаловаться, это не мужское.
Когда он падает в цехе, скорая приезжает через сорок минут. В больнице он лежит три дня. Потом выходит на работу, надо же платить алименты. Через месяц, инфаркт. Ему пятьдесят семь. До пенсии, восемь лет.
На похоронах жена плачет. Первая жена приходит за алиментами. Вторая, за квартирой. Дети, уже взрослые, у каждого своя жизнь.
Через год о нём никто не вспоминает.

И всё это называют патриархатом.

Потому что есть слово патриархат. Оно привычное. Оно удобное. Оно объясняет, что мужчины у власти, женщины угнетены. Но посмотри вокруг.
Кто реально решает, где будет жить ребёнок после развода? Женщина. Кто решает, увидит ли отец своего сына? Женщина. Кто получает квартиру, машину, дачу, даже если не работала? Женщина. Кто живёт на десять лет дольше, получает пенсию, сидит в поликлиниках, растит внуков и поминает мужей, которые сгорели на работе? Женщина.
Мужчина, это топливо. Он работает, платит, воюет, умирает. А женщина, это контекст. Фон. Среда. Та самая мать-сыра-земля, в которую бросают зерно.
Это не патриархат. У патриархата есть власть и ответственность. У российской женщины есть всё, кроме ответственности. У российского мужчины, ответственность без власти.

Называйте это как хотите. Но не называй патриархатом. Потому что патриархат хотя бы честен: он говорит, кто главный. А здесь главного нет. Есть расходный материал и те, кто им распоряжается.
И распоряжаются, женщины.

Ну и наверное о главном. О гнили.
Зерно упало в землю. Земля приняла его. Согрела. Обволокла. Сказала: -Теперь ты мой.
Земля не даёт ростку выйти наружу. Она держит. Она говорит: -Я тебя родила, я тебя и съем. Росток задыхается. Корни гниют. Вместо стебля, слизь. Вместо колоса, гниль.
Земля довольна. Она выполнила свою роль, приняла, удержала, не отпустила. Она не спрашивает, хотело ли зерно стать хлебом. Она знает лучше.
Эту гниль мы видим вокруг.
Мальчик, которого мать научила ненавидеть отца. Он вырос. Теперь он сам отец. Он не знает, как быть отцом, потому что образца не было. Он боится женщин, потому что мать была единственной властью. Он злой, тревожный, сломанный. Он пьёт. Он бьёт. Он уходит в запой. Или в армию. Или под машину.
Его бывшая жена говорит подругам: - все мужики, козлы. Но она не знает, что сама вырастила этого козла. Или, точнее, сгноила.

Другой мальчик. Его мать не била. Она просто говорила: Ты слабый, Ты ни на что не способен, Ни одна нормальная женщина тебя не полюбит. Она не запирала дверь. Она запирала его волю.
Он вырос. Он работает на трёх работах. Он боится сказать нет начальнику, жене, тёще. Он платит алименты за детей, которых видит раз в месяц. Он улыбается, когда хочется плакать. Потому что мужчины не плачут. Кто сказал? Мать сказала. Когда ему было пять.
Он не живёт. Он обслуживает. Он удобный. Он гнилой изнутри, как тот самый росток, который не пустили на свет.

Это система. Мать, центр мира. Отец, либо отсутствует, либо уничтожен, либо превращён в пугало. Суды, на стороне матери. Полиция, на стороне матери. Общественное мнение, на стороне матери. Даже если мать пьёт. Даже если мать бьёт. Даже если мать сделала из ребёнка инвалида, психологического, а потом и физического.
Ребёнок, её собственность. Её пенсия. Её оправдание. Её способ чувствовать себя нужной. Она не отдаст его никому. Даже если он просит. Даже если он убегает в трусах и майке зимой. Даже если его стаскивают за ноги со второго этажа, это во благо. Она же мать.

А потом мы удивляемся.

Почему подростки режут вены? Почему стреляют в школах? Почему мужчины уходят в запой и не возвращаются? Почему в стране миллионы отцов, которые не видят детей, и миллионы детей, которые ненавидят отцов, даже не зная их?

Потому что урожай не собрали. Он сгнил. Гниль пропитала землю. Земля, это наше общество. Гниль, это поколения, выращенные без отцов, без опоры, без права на свою волю.

Мы не увидим свежих всходов, пока не перестанем бросать зерно в ту же самую гнилую землю. Но мы будем бросать. Потому что мать лучше знает. Потому что ребёнку лучше с матерью. Потому что так принято. Потому что так спокойнее.

Спокойнее, для кого? Для матери. Для судьи. Для системы, которая не хочет ничего менять.

Для гнили.
Она не воняет. Она не видна. Она называется традиционные ценности, защита материнства и интересы ребёнка.

Но я ее чувствую. Каждый день.

И теперь, надеюсь, ее чувствуют и те, кто прочитал это.
#жизнь #путьотца #философическое

Это так #трогательно

Вечерние размышления.
Начну пожалуй с главного понимания. Женщина в России, не подчиняется законам физики, логики или вашим жалким попыткам договориться. Она подчиняется только одному правилу: Если я так хочу, значит, это правильно.
Вы думаете, эмансипация дала ей права? Глупцы. Она всегда была выше прав. Права, это для слабых. А женщина, это оружие, которое само решает, в кого стрелять.

Представьте. Вы стоите в очереди. Час. Два. Вы терпеливый, законопослушный овощ. И вдруг сзади, она. С коляской. Глаза горят. Челюсть сжата.

- Пропустите.

Вы молчите. Вы сделали вид, что не услышали.

Тогда она делает шаг вперёд. Коляска упирается вам в поясницу. Колесо наезжает на пятку. Это не случайность. Это тактический манёвр.

- Я сказала, пропустите. У меня ребёнок.

Вы оборачиваетесь. Вы открываете рот. Вы хотите сказать, но не успеваете.
Потому что она уже орёт. Не говорит, орёт. На весь магазин. На всю улицу. На всю Вселенную:

— ЛЮДИ! ОН НА РЕБЁНКА НАПАДАЕТ! ОН ДЕТЕЙ НЕНАВИДИТ!

И вы проиграли. Вы даже не начинали драться, а уже проиграли. Потому что в этой стране факт наличия у женщины ребёнка отменяет все остальные факты. Даже если ваш оппонент вменяемый человек. Даже если очередь ваша по закону. Даже если коляска уже переехала вам ногу и сломала палец.

Вы, мужская шовинистическая свинья. А она, мать. И матери здесь всё можно.

А может быть хуже. Гораздо хуже.

Представьте, что женщина вступила в конфликт. С мужчиной. Мужчина, не прав? Не важно. Мужчина, прав? Тем более не важно. Важно только одно: у неё есть младенец.
Конфликт нарастает. Слова кончились. Остались только эмоции, слюна и священная ярость.
И тут женщина совершает гениальный ход. Она наклоняется, хватает младенца за обе ноги и… поднимает. Младенец ещё спит. Он не понимает, что только что превратился из человека в дубину.
Женщина размахивается. Раз. Два. Удар.
Младенец врезается мужчине в висок. Раздаётся глухой звук, не то мясо, не то кость. Мужчина падает. Младенец издаёт короткий писк и замолкает навсегда.
Женщина смотрит на труп ребёнка в своих руках. Потом на труп мужчины у своих ног. И делает единственное, что умеет лучше всего:

Начинает орать.

— ЛЮДИ! УБИЛИ! У МЕНЯ РЕБЁНКА УБИЛИ! МУЖИК — УБИЙЦА! КАРАУЛ!

Прибегает полиция. Скорая. Толпа. Все смотрят на мёртвого младенца. На мёртвого мужчину. И на живую, рыдающую, бьющуюся в истерике женщину.

- Бедная, шепчет толпа.
- У неё ребёнка убили, плачет кассирша.
- Посадить, кастрировать этого урода! Они тычат пальцами в мужчину, который уже не дышит.
Никто не спрашивает: А почему ребёнок мёртв от удара о мужчину, а не от чего-то другого? Никто не замечает, что на ногах младенца синие следы пальцев. Никто не хочет знать правду.
Потому что правда, то, что она убила собственного ребёнка, используя его как оружие. Но кому это интересно?
Женщина получит орден. Пособие по потере кормильца. Квартиру. И пожизненную индульгенцию. Мужчину, похоронят как убийцу. Если останется, кого хоронить.

Это не писанный закон и он простой:

Если женщина использовала ребёнка как оружие, а ребёнок погиб, виноват мужчина.
Если женщина толкнула коляску под поезд, виноват машинист.
Если женщина забыла ребёнка в машине на солнцепёке, виновата жара, государство, Господь Бог, но только не она.

Почему? Потому что она мать. А мать, священна. А священное, не судят. Его жалеют.
И пока мы, тупые, пытаемся апеллировать к логике, справедливости и здравому смыслу, женщины с колясками уже прошли без очереди, заняли ваше место, отсудили вашу квартиру и используют вашего ребёнка как таран для следующей битвы.

Я не хочу сказать, что все женщины такие. Я хочу сказать, что общество создало для тех, кто такие, идеальные условия.

Безнаказанность, прикрытая слезами. Вседозволенность, замаскированная под материнство. И абсолютная, стопроцентная уверенность в том, что её никогда не накажут.

Потому что кто накажет мать, у которой горе?

Правильно. Никто.

А младенец, которого держали за ноги ну, младенец. Не успел вырасти. Не успел понять, что его использовали как боеприпас. Зато мама теперь героиня.
Вы думали, страшное, это когда младенца берут за ноги и разбивают мужчине голову?
Глупости.
Младенец быстро заканчивается. Он хрупкий. Одноразовый. Это невыгодно.
Гораздо эффективнее использовать долгоиграющего ребёнка. Того, кого можно годами точить, как нож. Того, кто вырастет, возьмёт в руки нож настоящий и сам пойдёт на отца. С радостью. С гордостью. С чувством глубокого морального превосходства.

Технология производства манкурта проста и доступна каждой женщине. Не требует специальных навыков, только терпение, злобу, отсутствие совести и особую роль в обществе.

Отец уходит. Неважно почему пил, гулял, просто разлюбил, потому что ему тупой ножовкой вскрыли череп, а мозг вытащили десертной ложечкой .Важен не факт, а подача.

Мать берёт ребёнка, сажает напротив и говорит тихим, проникновенным голосом:

- Папа нас бросил. Он тебя не любит. Он ушёл к другой тёте. Он, козёл.
Ребёнку четыре года. Он не понимает слов козёл, но понимает интонацию. И главное, он понимает, что матери больно. А если маме больно, значит, папа виноват.

Каждый день. Каждый разговор. Каждый звонок от отца, саботируется.

- Папа хочет тебя забрать на выходные? А ты хочешь? Нет? Ну и правильно, он же плохой. Он тебе прошлый раз мороженое купил? Купил. А я тебе говорила: он тебя подкупает. Не бери у него ничего.

Ребёнку семь лет. Он уже не хочет к папе. Потому что мама сказала, папа враг. А мама никогда не врёт. Мама плачет по ночам. Мама пьёт валерьянку. Мама, жертва. А папа, садист. Он приходит, приносит игрушки и вкусняшки что бы было плохо.

Отец приходит в суд. Он хочет видеть сына. Он приносит справки, характеристики, доказательства, что он хороший. Он платит алименты. Он звонит каждый день. Он оставляет подарки у двери.

Но ребёнок уже не помнит, как папа катал его на плечах. Он помнит только мамины слёзы. Мамины рассказы. Мамину правду.

В день суда ребёнок выходит к отцу. Смотрит пустыми глазами. И говорит голосом, который записывали три года:

- Ты плохой. Я тебя ненавижу. Уходи. Ты мне не отец.

Судья вздыхает. Психолог разводит руками. Отец падает на колени. А мать сидит в углу, вытирает сухие глаза и едва заметно улыбается.

Проходит ещё несколько лет. Ребёнку пятнадцать. Он уже не просто ненавидит отца, он готов его убить. Потому что мама каждый день подливала масло в огонь:

- Твой отец, мразь.
- Твой отец хотел нас убить.
- Твой отец тебя не достоин.

И вот однажды отец приходит к школе. Просто посмотреть. Издалека. Он уже сдался, не борется, не пытается забрать. Он просто хочет увидеть сына.

Сын замечает его. Идёт навстречу. Лицо каменное. Кулаки сжаты.

- Ты кто? спрашивает сын.

Отец открывает рот. Не успевает ответить. Потому что сын бьёт первым. В челюсть. В нос. В солнечное сплетение. Бьёт так, как учила мама: Если увидишь этого человека, бей. Он опасен. Он нас убьёт.

Отец падает. Сын бьёт ногой. Отец хрипит. Сын бьёт ещё.

Прохожие оттаскивают. Вызывают полицию. Скорая забирает отца, сломанные рёбра, сотрясение, кровь изо рта. Сына забирает мать. Она обнимает его, целует в макушку и шепчет:

- Ты мой герой. Ты защитил нас. Я так тебя люблю.

Ребёнок плачет. Он не понимает, почему плачет. Он же победил. Он защитил маму. Он, хороший.

Почему же внутри так пусто?

Через десять лет этот ребёнок вырастет. Он не сможет любить. Не сможет доверять. Не сможет создать семью. Потому что единственная женщина, которую он любил, использовала его как дубину. Только не на один удар, а на всю жизнь.

Он придёт к психологу. Или к психиатру. Или сопьётся. Или повесится.

А мать, та самая мать, которая вырастила манкурта, придёт на передачу к Малахову. Будет плакать в микрофон. Рассказывать, какой у неё был хороший сын и как его сгубило государство, армия, плохая компания, проклятые девяностые, но только не она.

И ей поверят. Потому что она, мать. А матери не врут.

Главный вопрос, который вы должны себе задать

Что страшнее?

Разбить младенца о голову мужчины, за пять секунд?

Или разбивать душу ребёнка, годами, методично, с любовью, с поцелуями, с я же тебя люблю, поэтому ненавидь отца?

И пока вы именуете автора больным ублюдком прочитав первую утрированную историю про младенца-дубину, вторая история происходит прямо сейчас. В соседней квартире. В вашей собственной семье. С вашим знакомым, который не видел сына пять лет, а сын при встрече плюнул ему в лицо.

Вторая история не смешная. Она обычная. И именно это делает её самой страшной.

Конец.
Без надежды на счастливый финал. Потому что манкуртов не лечат.
#жизнь #путьотца #отчуждениеродителя