У меня сегодня выходной, как обычно целый один.
В данной связи я много спал и видел прекрасный сон, которым хочу с вами поделиться.
#путьотца #сон

Запах горелой плоти к той весне перестал вызывать рвотный рефлекс. Он стал просто частью воздуха, как запах сырой земли или талого снега. Официально это называлось «санитарная зачистка зоонозных очагов». Неофициально, первой фазой демонтажа.

В Ордынском районе Алексей Гришин узнал о своем часе, когда дрон с красным глазом завис над его двором. Дрон не стрелял. Он просто висел, транслируя координаты. Через сорок минут подъехала машина «Ветконтроля», три парня в синих комбинезонах, без лиц, без голосов.

Гришин попытался спрятать Зорьку в погребе. Завалил вход досками, свернул в курятнике свет, замер сам. Тепловизор сверху видел все: сорок градусов тела коровы, тридцать шесть мужчины, двадцать стены. Парни даже не стали заходить во двор. Они просто достали планшет, сверились с тепловой картой и начали ломать погреб с торца, где бетон тоньше.

Зорьку забили инъекцией прямо в стойле. Она не мычала. Только глаза стали большими-большими, и она медленно осела на солому, как дом, который складывают по бревнышку.

Гришину выдали талон. На пластиковой карточке значилось: «Компенсация: 400 ЕЦ». В местном «АгроХабе», бывшем сельпо, которое теперь называлось «Синь-Продукт Ритейл», на эти деньги можно было взять три кило соевого фарша и маленький баллон технического газа для плиты.

- Зачем мне газ, если нечего готовить? - спросил Гришин у молодой женщины за кассой.
- Мясо теперь стратегическое, - ответила молодая женщина, не поднимая глаз. - У вас в талоне написано: компенсация за утрату имущества. Имущество утрачено. Можете еще гречку взять, если баллон не нужен.
- А корова - не имущество?
- Корова - это был риск, - поправила женщина. - Теперь рисков нет.

К концу той весны частное животноводство перестало существовать в границах, где работала система MAX. Мясо исчезло из свободной продажи. Кто-то говорил, что его продают по биометрии в Полисах. Кто-то, что его вообще больше нет, кроме того, что идет в трубах на восток. Савельев не знал, что правда, а что нет. Он знал только, что утром он доил корову, а вечером пил чай без ничего и смотрел, как дрон улетает в сторону трассы.

Те, кто пытался уйти в лес, возвращались через неделю. Затяжная весна держала мороз до –15 в тени, земля не отдавала тепло, и тайга оказалась ледяным мешком. Без централизованного тепла человек в этой полосе просто батарейка, которая остывает. Вопрос только в том, сколько часов у тебя есть.

К лету Telegram превратился в белый шум. Не то чтобы его заблокировали он еще работал, если знать обходы. Но любой зашифрованный трафик теперь автоматически маркировался как «враждебная активность». За первый «желтый» уровень предупреждения отключали газ на сутки. За второй, ставили на учет в системе MAX, и ты терял право на повышенный лимит тепла зимой.

MAX пришел не как запрет. Он пришел как удобство. Звучало из всех утюгов.

Вход в парадную, по MAX. Оплата в магазине, MAX. Температура в батареях, если ты живешь не в Полисе, регулируется через MAX, и если твой рейтинг падает ниже порога, батареи становятся чуть теплее комнатных. Не холодно. Просто, недостаточно, чтобы выспаться.

В очередях шутили шепотом: «Кто не будет брать, тому отключим газ». Шутили про Гайдая, про восьмидесятые, про то, что ничего не меняется, кроме названий. Но шутки быстро кончились, когда выяснилось, что MAX записывает все, что ты говоришь рядом с любым устройством с микрофоном. А устройства с микрофоном были везде.

РФ к тому моменту де-факто разделилась.

Полисы Доступа. Москва, Питер, Тюмень, города вдоль труб. Там горел свет, работали школы (цифровые, но работали), и люди в синих комбинезонах получали зарплату в «цифровом рубле». Курс был привязан к юаню жестко, но вывезти эти деньги за пределы системы было нельзя. Это была идеальная валюта для идеальной территории: на нее можно купить право не замерзнуть сегодня, но нельзя купить билет в Пекин.

Серая Зона. Все остальное.

Граница между ними была не на карте. Она проходила по теплотрассе. Где есть труба и станция, которая слушается MAX, там Полис. Где трубу перекрыли или переварили в обход, там Зона.

В Полисах говорили, что в Зоне люди едят собак и жгут мебель. В Зоне говорили, что в Полисах люди продали свои лица за тепло и теперь ходят с одинаковыми улыбками. Правды не знал никто. В Зоне перестали работать сотовые вышки, а из Полисов новости выходили только те, что одобрял MAX-агрегатор.

Зима пришла ранняя и злая. С ноября мороз не отпускал, а в январе опустился за сорок и держался две недели, не поднимаясь. Именно тогда в MAX-ленте появилось новое словосочетание: «оптимизация теплового контура».

Малые населенные пункты, которые не находились на маршрутах экспортных трубопроводов, были признаны «энергоизбыточными». Звучало как абсурд, поселки без газа и с перебоями электричества называли избыточными, но логика была простая: их содержание стоило дороже, чем их население.

Газораспределительные станции отключали по одному райцентру в неделю. Сначала в сводках писали: «Плановые ремонтные работы». Потом: «В связи с переходом на альтернативные источники». Потом перестали писать вообще. Просто в один день батареи становились холодными, и в MAX приходило уведомление: Ваш населенный пункт исключен из системы теплоснабжения. Для получения информации о переселении обратитесь в терминал MAX.

Терминалов в отключенных поселках, конечно, не было.

Люди жгли мебель. Разбирали деревянные дома на дрова. В бетонных пятиэтажках тепло держалось сутки-двое, пока не выстужало стены. Потом становилось все равно, что жечь, стены не горели.

Дроны «Стриж-М» появлялись над городами, когда тепловизоры фиксировали скопление людей. Не протест, любое скопление. Очередь за водой, группа у костра, люди, сбившиеся в одной квартире, чтобы греться вместе. Дрон не стрелял. Он зависал и сбрасывал баллон с хладагентом в помещение или просто разбивал окна, если дом был каменным.

Холод делал остальное за несколько часов.

К концу зимы в MAX-сводках появилась новая рубрика: «Естественная убыль населения». Никаких цифр. Просто значок, термометр, показывающий на ноль.

К тому времени, когда снег сошел, карта страны перестала напоминать что-либо, что можно было назвать государством.

РФ существовала юридически. Флаги на зданиях остались. Гимн играл по праздникам, которые MAX напоминал за три дня. Но в кабинетах министерств сидели советники из корпораций Шэньчжэня. Они не носили форму и не издавали приказов. Они просто сверяли показатели. Если показатели сходились, чиновник получал бонус в юанях на зарубежный счет. Если нет — его ID исчезал из MAX, а на его место приходил следующий.

Россия стала тем, чем ей суждено было стать: частной заправкой номер один.

Элиты высшего звена не бедствовали. Они жили в закрытых куполах с искусственным климатом, где круглый год было +22, пахло хвоей и работала нормальная, нецифровая кухня. Их дети ели настоящую говядину. Их жены носили ткани, а не пластик. Они были счастливы. У них было все, что они хотели и им не нужно было ничего, что находилось за пределами купола.

«Обслуживающий персонал трубы» те, кто оставался в Полисах, получал ровно столько, чтобы не бунтовать. Три тысячи ЕЦ в месяц. Койко-место в общежитии. Лимит тепла на зиму. Бесплатный MAX-доступ, конечно, без него никак.

Они работали на сортировке, на погрузке, на пультах управления. Их жизнь была предсказуемой, как график отгрузки сжиженного газа. И они даже не знали, что можно желать чего-то другого.

В Серой Зоне не было даже этого.

Те, кто не вошел в MAX или кого MAX не взял, назывались «Тенями». У них не было ID. Не было права на тепло. Не было имени, только тепловое пятно на экране оператора дрона, если они забывали спрятаться глубоко.

Они жили в заброшенных штольнях, в старых бункерах гражданской обороны, в овощехранилищах, где стены держали холод, но не пропускали теплонаружу. Жгли покрышки вонь стояла на километры, но дыма тепловизор не боится. Ели кору, коренья, крыс.

Но хуже всего было в замерзших городах.

Там еще оставались люди, которые не ушли и не смогли умереть. Они бродили среди ледяных пятиэтажек, заходили в квартиры с открытыми дверями, находили соседей, замерзших в постелях и забирали одежду. Не из жжадности. Просто им было холодно.

Они искали еду на складах «Синь-Продукта», которые охраняли дроны, и иногда находили. Чаще, нет.

В марте Гришин, который каким-то чудом выжил в землянке в тридцати километрах от своего села, вышел на старую дорогу. Ему было пятьдесят семь, или шестьдесят пять, он сам уже сбился со счета. Пальцы на правой руке почернели и не гнулись. Он шел не за едой. Он шел посмотреть, осталось ли что-то от его дома.

Дома не было. Двор зарос бурьяном, погреб разворочен, ворота валялись в стороне. Зато по трассе, которая проходила в километре от села, шел караван фур. Белые, с логотипом: золотая свинья на фоне газовой трубы. Фуры везли китайскую свинину в сторону Новосибирска в Полисы, где за живую еду платили живыми деньгами.

Гришин смотрел на фуры, потом на свои пальцы, потом на чистое небо, в котором гудел невидимый дрон. Дрон уже заметил его. Гришин знал: сейчас придет уведомление на пульт оператора, оператор сверится с картой, поймет, что здесь нет активных ID, и пришлет корректор.

Гришин сел на снег.

Он не ждал корректора. Он просто сел и подумал: Зорька не мычала, когда ее били. Только глаза стали большими. И я не буду.

Через пять минут дрон доложил в центр: «Биологический объект, координаты 44-Х, ликвидирован естественным фоном. Расход энергии на зачистку — 0».

Оператор поставил галочку в отчете и переключился на следующую цель.

Система победила не силой оружия. Не пропагандой. Не страхом.

Она победила физикой. Она просто дождалась, пока все остынут.

Те, кто менял корову на талон, а связь на MAX, вошли в клетку, ключ от которой был снаружи с самого начала. Не потому, что они глупые или слабые. А потому, что клетка была теплой, а снаружи было холодно.

#сон

#сон

Я бы спал ещё, но что-то замерз.
А какие сны видите вы?
#сон

Говорят что время проведенное с УАЗом,
не засчитываются богами в счет жизни, а дарят здоровье и спокойствие.
#жизнь #уаз

Наглядная разница между 225/75 R16 и
245/75 R16
Как вы понимаете у меня сегодня снова целый один выходной и под девизом
- прошла зима, настало лето, спасибо ( добавить нужное слово) за это
Я решил посвятить его духовному развитию, а именно медитациям.
#жизнь

Приподнялся сегодня в 3:30, сгонял на работу, сломал автобус, вернулся домой в растрепаных чувствах. И тут мой взгляд упал на настольную книгу и вспомнил я что давненько не писал ничего женоненавистнического. Прям неудобно стало перед вами, дорогие мои подписчики. Исправляюсь. Публикую свои очередные мысли посетившие меня в ночи.
#сон #жизнь

Знаете, в чём главная трагедия русской народа? Мы вовремя не прочитали и не осмыслили нужную книгу.
Пока Европа в 15 веке штудировала «Молот ведьм» как настольное пособие по домоводству, наши предки сидели на завалинке, чесали репу и рассуждали: «Ну баба она и баба. Что с неё взять? Пусть сидит, кудахчет».
Итог этой ошибки мы и наблюдаем сегодня.
Европейцы подошли к вопросу основательно. Три века они проводили серьёзную кадровую работу. Увидели женщину с характером в костёр. Увидели женщину с деньгами в костёр. Увидели женщину, которая смеет открыть рот без разрешения мужа, ну вы поняли.

К 18 веку в Европе остались идеальные женщины. Они умели молчать, вышивать и экономить на булочках. Они знали: если посмеешь сказать «это базовый минимум» запахнет жареным. Генетическая память работала безотказно.
И когда в 20 веке этим женщинам дали права, они воспользовались ими… аккуратно. Равноправие? Пожалуйста. Счёт в ресторане пополам? Конечно. Потому что если ты просишь мужчину заплатить за себя, ты автоматически признаёшь себя существом второго сорта, а это скользкая дорожка. Там, в конце этой дорожки, всё ещё дымится костёр. Спасибо, нет.

А теперь посмотрим на Россию.
У нас, ведьм не жгли. Здесь ведьмы размножались. Бесконтрольно. В тепличных условиях.
Крестьянка сидела на своём сундуке и знала это моё.
Об этом писал еще Александр Энгельгардт «…В дворе нет денег для уплаты повинностей, нет хлеба, а у бабы есть и деньги, и холсты, и наряды, но все это — ее собственность, до которой хозяин не смеет дотронуться. Xозяин должен достать и денег, и хлеба, откуда хочет, а бабьего добра не смей трогать…»
Это было закреплено веками. Никакой инквизитор сюда не совался. Церковь? Плевать. Государство? Тем более.
И вот этот архетип дожил до наших дней в первозданном виде. Только сундук теперь называется «моя зарплата», а общий бюджет, «твоя зарплата».

Мы не провели селекцию. И теперь имеем то, что имеем.

Европейская женщина платит за себя в ресторане и боится даже намёка на зависимость. Русская женщина смотрит на неё с сочувствием: «Бедная, за неё некому заплатить».

Европейский мужчина знает: ужин пополам, это норма. Русский мужчина знает: если он предложит разделить счёт, он не просто скупердяй, он исторически несостоятельный тип, который покушается на святая святых, бабий сундук.

И самое забавное, что обе стороны искренне считают себя правыми. Европейка, потому что помнит костры. Русская, потому что помнит сундук. И ни одна из них не подозревает, что их поведение, это не про личный выбор, а про то, сожгли ли их прапрабабок.

Вы помните Оруэлла?
«Это всегда были женщины, прежде всего молодые, которые были самыми фанатичными сторонниками партии, заучивали лозунги наизусть, шпионили, доносили…»

Оруэлл, конечно, писал о природе тоталитаризма. Но давайте посмотрим правде в глаза: в России женщины, самые яростные защитницы системы. Они пишут доносы на соседей, следят за порядком в подъезде, контролируют учителей в школах, ведут родительские чаты с дисциплинарным уклоном.
Почему? Да потому что их никогда за это не жгли.
Европейскую женщину за излишнюю активность в костёр. Русскую, похлопали по плечу: «Молодец, активистка!»
И она активистка. И она доносит. И она фанатично заучивает лозунги. И она свято верит, что её муж должен пахать на трёх работах, а её зарплата, это на её личные расходы, и это справедливо.

А теперь самое смешное. Мы оглядываемся на европейское средневековье и ужасаемся: «Какие варвары! Женщин жгли!»
Но кто из нас сегодня смеётся последним?
Европейская женщина платит за себя, потому что боится зависимости.
Русская женщина не платит за себя,потому что уверена: это не зависимость, это норма, чтобы у неё был свой сундук в который мужчина должен вкладывать добро, без права им воспользоваться.

Европейская пара сидит в ресторане, делит счёт, идёт домой и обсуждает, кто выносит мусор.
Русская пара сидит в ресторане,муж платит, идёт домой, жена говорит: «Деньги на мусорное ведро у меня есть, но это мои деньги, купи его сам, ща свои».

И вот сплю я такой, смотрю этот сон, и думаю: а может, и правда надо было вовремя прочитать и осознать «Молот ведьм»? Может, не такой уж это был и глупый учебник? Может, это был единственный способ предотвратить ситуацию, когда женщина искренне считает, что что мужчина должен ей все, а она ему за это женскую энергию, для того, что бы он добыл все остальное и умер в 65 лет? Считая жто весомым вкладом в равные права?

Согласна закона у нас равные права. Просто у одних деньги общие, а других, личные. И это равноправие такое скрепное, русское:
- Когда я плачу за всё, а ты копишь на своё.

И где-то там, в конце моего сна, задорно хохоча, машет мне костлявой рукой инквизитор.

#сон #скрепы #жизнь #путьотца

#сон О цветении вишни
Весна в этом году выдалась на редкость ранняя. Я сидел на крыльце старого дома, смотрел, как солнце садится за дальнюю рощу, и вдруг подумал: а что, если все наши беды, от недостатка созерцания? От того, что мы перестали смотреть на цветущие деревья и закаты, а уставились в бумажки с печатями, в экраны смартфонов, в чужие тарелки и кошельки.

Вишня цвела. Белым-бела, как облако, зацепившееся за ветки. Тёплый ветерок, совсем невесомый, едва шевелил лепестки, и они падали медленно, нехотя, словно вспоминали что-то очень хорошее, что было когда-то давно и не повторится, но от этого не стало грустно, а стало светло. Я сидел и думал: почему мы не сажаем вишни? Почему мы сажаем иски, жалобы, ходатайства, а вишни — нет? Почему дворы наших домов завалены не лепестками, а листами исковых заявлений, квитками об оплате алиментов, повестками в суд? Ветер гоняет их по асфальту, и они шуршат не как лепестки, они шуршат как совесть, которую мы давно не слушаем.

И тут мне пришла в голову крамольная, почти неприличная мысль. А что, если бы всё было иначе? Что, если бы женщины после рождения детей не начинали войну за ресурсы, а… ну, не знаю… уезжали на юг? Или, скажем, уходили в монастырь? Или, в конце концов, просто скоропостижно, но очень красиво умирали на закате, оставляя после себя цветущую вишню?

Я понимаю, что это звучит кощунственно. Я ни в коем случае не призываю к скоропостижности. Скоропостижность, это вообще плохо, это вам любой врач скажет. Но если представить? Если допустить такую математическую абстракцию, чисто гипотетически, для чистоты эксперимента?

Представьте себе: он сидит на крыльце. Тот самый дом, который он построил. Та самая вишня, которую он посадил на её могиле. Солнце садится, ветер шуршит в ветвях, и он вспоминает её не злой, не требовательной, не выцарапывающей себе квартиру и права, а той самой, с распущенными волосами, счастливую, беременную, которая гладила живот и верила, что жизнь будет долгой и прекрасной. Она не успела стать врагом. Она успела стать любовью.

Рядом с ним сын. Сын смотрит на закат, на цветущую вишню, и ему не нужно объяснять, кто его отец. Он видит. Он впитывает. Он знает, что мужчина, это тот, кто строит дом, сажает деревья, помнит тех, кого любил, и не боится тепла. В его голове нет сценария, где папа плохой не платит алименты, а мама жертва. В его голове, весна, закат и вишня.

И вот таких мужчин, сидящих на крыльце с такими сыновьями, много. Много вишнёвых садов, много вечеров, много тихих разговоров без надрыва. Что происходит с обществом? А ничего плохого не происходит. Оно выздоравливает. Потому что мужчины, чей мозг не съеден ежедневными придирками, чья нервная система не раздроблена судами и приставами, они не ищут забвения в стакане. Они не убегают. Они строят. Они учат сыновей. Они помнят матерей добрым словом, потому что у матерей хватило мудрости (или, как в нашем гипотетическом эксперименте, хватило такта) не превращать жизнь в войну.

И тогда женщины, которые всё-таки остались (а их много, и это прекрасно), видят перед собой не сломленных, озлобленных должников, а тех самых мужчин, спокойных, сильных, умеющих ценить и помнить. И им не нужно бороться за ресурсы, потому что рядом с ними созидатели, а не беглецы. И дети растут с двумя образами: отец, тот, кто строит и помнит, мать та, кто вдохновляет и сохраняет.

Но мы живём не в гипотетическом эксперименте. Мы живём в мире, где после родов часто наступает не тихая семейная гавань, а партизанская война. Где ветер гоняет по дворам не лепестки вишни, а листы исполнительных производств. Где мужчины исчезают из жизни детей, а потом из жизни вообще. Где женщины получают власть над детьми, но теряют партнёров и, в конце концов, самих себя в этой бесконечной тяжбе.

И вот я смотрю на цветущую вишню и думаю: а ведь она цветёт просто так. Не для того, чтобы мы её фотографировали, не для того, чтобы спорить, кому она достанется после развода. Она цветёт, потому что это её природа цвести, и её дело радовать, а не делить.

Может быть, и нам стоит иногда смотреть на вишню, а не в исковое заявление? Может быть, стоит помнить, что есть вещи, которые нельзя поделить, их можно только вместе созерцать? Может быть, стоит иногда, сидя на крыльце, слушать ветер и понимать, что самая важная битва это не битва за квадратные метры или алименты, а битва за то, чтобы весна не кончалась, чтобы вишня цвела, чтобы сын смотрел на закат и знал: его отец не должник, его мать не истец, а они оба люди, которые когда-то любили друг друга и подарили ему жизнь, а не судебную тяжбу на двадцать лет.

Я не знаю, как этого достичь. Я знаю только, что если однажды, вместо того чтобы бежать в суд, мы сядем на крыльцо, посадим вишню и дождёмся заката, что-то, возможно, сдвинется. Медленно. Незаметно. Как лепестки падают с веток.

И ветер будет шуршать не квитками об оплате алиментов. Он будет шуршать тем, что осталось в нас человеческого. И это, пожалуй, единственное, что может действительно оздоровить общество.
#жизнь #путьотца