В качестве продолжения
#жизнь #путьотца #равноправие

Так выглядит честный мир)
#жизнь #равноправие

Это так трогательно
#жизнь

Трогательное видео о страданиях женщины.
Уверен, все именно так и происходит.
#жизнь

Страшно.
#жизнь

Ты помнишь, как все начиналось
Все было впервые и вновь
Как строили лодки, и лодки звались
Вера, Надежда, Любовь.( с)

И уходила вода из-под киля,
И становилось мельче дно.
И свет в конце тоннеля
Тускнел, тускнел, тускнел все равно.
Это уже моя песня, реквием по потерянным иллюзиям и уходящей воде, когда от грандиозных начинаний остаётся только мельчающая реальность и тускнеющий свет в паутине мицелия.

Всё началось не со взрыва, а с тихого, сырого треска. Треска, который слышали только те, кто стоял слишком близко к стенам.
Стены эти были стенами домов, а потом стенами судов. В них въелась плесень. Не простая. Та, что растёт не от сырости, а от тихого, безысходного горя. От слёз, которые не вытирали, а заталкивали поглубже, в штукатурку законов и инструкций. Грибница. Она не имела сознания. Она имела инстинкт, инстинкт выживания и роста. И питалась она не просто связями. Она питалась порабощением. Самым древним ресурсом, подчинённой волей мужчины.
Сперва её не замечали. Казалось, просто некий порядок вещей. Дети, с матерью. Это ведь естественно? Так было всегда. Но всегда, это и есть самый верный признак грибницы. Она не приходит, она просто была, всегда, и ждала своего часа.
Её час пробил, когда государство, огромное и громоздкое, стало слабеть. Его законы, как старые балки, начали гнить изнутри. И грибница полезла в щели. Не сразу наверх. Сперва, внизу. В районных судах, где судьи-женщины, уставшие от быта, как женщины чувствовали сердцем, что бывший муж, опасен. В опеке, где сотрудницы, воспитанные на сказках о брошенных матерях, видели в каждом отце угрозу. Их не учили ненависти. Их проростали. Споры мицелия летали в воздухе общественных разговоров, в ток-шоу, в подружних советах. Бери всё, ты же мать, шептал воздух. И они брали.
И вот с высокой трибуны, от лица самого этого государства, прозвучали слова, обнажившие суть. Мы боремся не за равные права, а за равные возможности. А иногда — и за привилегии, заявила Елена Мизулина, председатель парламентского комитета по делам семьи, женщин и детей. Это был не манифест. Это был диагноз, поставленный изнутри. Грибница нашла свой голос и назвала вещи своими именами. Речь идет не о справедливости. Речь идет о привилегии. О праве одной части человечества иметь власть над ресурсами, временем, телом и будущим другой.
Сильные мира сего долго думали, что их это не касается. Они правили миром труб, денег и стали. Их мир был миром приказов, контрактов, вертикали. Семья? Это что-то из другой, мягкой и неважной реальности. Они не понимали, что их вертикаль власти стоит на земле, уже пронизанной корнями грибницы. И эти корни тянулись к их собственным домам.

Первый, кто громко столкнулся с новой реальностью, был не министр и не прокурор. Это был чеченский бизнесмен Руслан Байсаров. Его конфликт с Кристиной Орбакайте из-за сына, казалось, был частным делом. Но грибница уже опутала кулуары власти своими тончайшими нитями. Дело не дошло до суда, оно поднялось по каналам тише и надёжнее суда: через шёпоты, через Алла Борисовна волнуется. И оно достигло ушей самого Хозяина, Владимира Путина.
Человек, решавший вопросы ядерных арсеналов и границ империй, был вынужден стать верховным арбитром в семейной склоке. Он арбитрировал. Решение 50/50. Казалось бы, справедливость. Но в этом и был первый, тихий ужас: чтобы добиться простой человеческой справедливости, потребовалось личное слово царя. Все институты ниже законы, адвокаты, суды оказались не просто слабы. Они оказались прозрачными, как стёкла, сквозь которые был виден лишь тупик. Грибница не атаковала власть. Она продемонстрировала свою власть над властью, показав, что даже высшая сила бессильна перед созданным ею порядком вещей и будет склоняться к решению его проблем. Она отметила трон своей меткой. И меткой этой было порабощение через процедуру.

Прошли годы. Порядок затвердел, как цемент. Грибница, окрепшая, добралась до следующего бастиона, семьи Артёма Чайки, сына Генерального Прокурора. Человека, чей отец был воплощением Закона. Но Чайка-младший обнаружил, что Закон в делах о детях, это не Уголовный кодекс. Это, та самая сырая, бесформенная уверенность в стенах суда: Ребёнок, матери. Попытка говорить на языке силы и ресурса разбилась о немое нет. Грибница не спорила. Она просто правила взглядом судьи, выводом экспертизы.
И тогда Чайка сделал то, на что способны единицы из миллионов рабов. Он не стал спорить с надсмотрщиками. Он подкупил охрану и сломал решётку. По данным расследований, он оккупировал правовую машину на своём участке: свои судьи, правильные эксперты, давление. Он не изменил порядок. Он временно установил свою диктатуру на крошечном островке лагеря. Чтобы спасти своё отцовство, сыну главного законника пришлось совершить коррупционный переворот, стать теневым хозяином тех, кто должен был судить его. Он победил, но его победа была победой беглеца, а не реформатора. Она доказала: против тотального порабощения нет законных средств. Есть только побег, оплаченный такой ценой, что само понятие свободы теряет смысл.

И вот грибница добралась до самой, казалось бы, несгибаемой твердыни чистой, физической силы. Дети сына Владимира Колокольцева, министра всех полицейских империи, оказались за границей с матерью. Колокольцев отдал тихий приказ. И ничего не произошло. Его легионы, способные за ночь парализовать страну, оказались бессильны перед решением и волей одной женщины. Его власть, абсолютная внутри страны, уперлась в броню мицелия.
Министр, ломавший воли тысяч, не смог сломить волю одной. Он не проиграл сражение. Он упёрся в сам принцип своего порабощения, который оказался сильнее любой его земной силы. Колокольцев мог только признать поражение. Публично, сдержанно. Его поражение было не тактическим. Оно было экзистенциальным. Оно означало: даже абсолютная сила, данная для порабощения других, бесполезна, когда ты сам раб в более древней и совершенной иерархии.

И пока Хозяин, Сын Закона и Повелитель Полиции один за другим сталкивались лицом к лицу с этим древним рабством и терпели крах, грибница лишь крепла. Каждая такая история была для неё не поражением, а доказательством её всевластия.
А внизу, в миллионах обычных квартир, её легион ночные кукушки в лице инспекторов, судей, педагогов, продолжал свою работу не по приказу, а по природе. Они не злые. Они, верные солдаты порабощения. Они искренне как женщины чувствуют. Их чувства, выращенные спорами грибницы, стали сильнее фактов, сильнее законов, сильнее отцовской любви. Они, живое воплощение той самой привилегии, о которой с трибуны говорила Мизулина.
И сильные мужчины, проигравшие свои личные войны за свободу, выносят свою боль, ярость и ощущение абсолютной несвободы вовне. Их неутолённая жажда хоть какой-то власти, их унижение перед всепроникающим, непобедимым рабством превращается во внешнюю агрессию чудовищного масштаба. Им легче начать большую войну, чем признать, что в самой сердцевине их мира, в самом понятии семьи, отцовства и права, установлен порядок древнее и могущественнее любого их приказа. Порядок тотального порабощения мужчины, где даже царь, лишь временный распорядитель на плантации.
Страна не рушится от внешнего удара. Она тихо оседает, как дом, в котором несущие балки, не дерево и сталь, а покорные спины поколений мужчин, согнутые под невидимым, но абсолютным ярмом. И самые сильные из этих мужчин, ломая в бессильной ярости стены, лишь поднимают тучи пыли, в которой новые споры грибницы находят пристанище в лёгких их детей, готовя новую смену надсмотрщиков и новое винтиков для вечной машины.
В тумане, все тихо. Только слышен мягкий, влажный хруст. Хруст воли, которую переламывают навсегда.

Откуда нам знать, что война начинается не из-за стратегических расчётов, а из-за тихой, ядовитой обиды, созревшей в будуарах власти?
Что если поводом становится не геополитический вызов, а мнимое неуважение, проскользнувшее в светской беседе? Одна влиятельная дама решает, что коллега из другой страны недостаточно почтительна, может, взглянула свысока на её наряд, может, промолвила нечто, что можно истолковать как намёк на её несовершенство ее фигуры.Обида, малая и частная, не находит выхода в салонной дискуссии.
И тогда она, пользуясь своим исключительным доступом, начинает методично, изо дня в день, вкладывать эту обиду в сознание своего спутника, формального главы государства. Она не требует открыто. Она формирует реальность: рисует образ врага, настойчиво связывает своё личное унижение с национальным престижем, превращает женскую ревность в вопрос государственной чести.
И человек, облечённый колоссальной силой, начинает воспринимать мир через призму этой навязчивой, интимной обиды. Рациональные аргументы отступают перед эмоциональным долгом, стратегический интерес, перед необходимостью доказать, поставить на место, показать той… суке. Может война это не инструмент политики. Она просто гигантский, кровавый, абсурдный жестом, жест доказывания личной преданности и сведения личных, почти бульварных счетов на уровне целых народов.
Так платье из прошлой коллекции и укол ревности к чужой фигуре могут, пройдя через горнило приватного влияния, превратиться в официальную доктрину, а потом и в артиллерийские залпы. И мир будет ломать голову над скрытыми экономическими причинами и тайными дипломатическими интригами, не подозревая, что источником всему стал холодный взгляд между двумя женщинами на приёме и тихий, настойчивый шёпот в императорской опочивальне.
Ведь так и работает мицелий.
#жизнь #путьотца

Государство, семья, право, это лишь питательная среда, сложные структуры, которые грибница использует для своего роста. А конечная цель роста, контроль над самой волей к жизни, над разумом, над будущим, который теперь будет воспроизводить не свободных людей, а носителей всё того же мицелия, готовых порабощать и быть порабощёнными в бесконечном, влажном, тихом цикле тумана.
Все что сейчас происходит, в моем понимании, это клиническая картина заражения высшей нервной деятельности коллективного организма паразитическим грибом, который подменяет волю, подчинением, любовь, контролем, а отцовство, ресурсом для потребления.
#жизнь

В данной связи я убеждён, российское государство, это не инструмент управления обществом. Это, побочный продукт, компенсаторная психопатология класса мужчин, тотально порабощённых в своей приватной, семейной жизни. Его агрессия, его культ силы, его абсурд, это крик фантомной боли от ампутации самого базового мужского права: быть отцом на своих условиях.
#жизнь

Как же им тяжело
#жизнь

Однозначно уходит в рубрику #плюсыбрака
#жизнь #путьотца

Боль слезы и лепешка, майонез на районе.
Полагаю следующая песня будет про алименты.
#жизнь

Название придумайте сами
#жизнь

неоднократные обращения в правоохранительные органы с одинаковыми доводами, по которым ранее уже были проведены проверки и вынесены постановления об отказе в возбуждении уголовного дела из-за отсутствия состава преступления, не могут рассматриваться как добросовестная реализация права на обращение в государственные органы.

Источник: https://vsrf.ru/press_center/news/35381/

Постараюсь прокомментировать данную новость как можно корректно.
Прочитав новость о решении Верховного Суда РФ, согласно которому многократные обращения в правоохранительные органы могут расцениваться как злоупотребление правом, хочу поделиться своим опытом, который иллюстрирует сложность и неоднозначность этой проблемы.
В течение длительного периода я лично сталкивался с ситуацией, когда для защиты своих прав и законных интересов (в частности, по вопросу общения с ребенком) мне приходилось последовательно обращаться в различные инстанции: сначала в полицию, затем в прокуратуру разных уровней, включая Генеральную прокуратуру. Это не было злоупотреблением в привычном смысле, а скорее вынужденной мерой, поскольку бездействие или незаконные действия одной инстанции заставляли обращаться в следующую. В моём случае суды четырежды признавали действия прокуратуры незаконными, что указывает на системные проблемы в работе органов надзора.
Мой личный опыт показывает, что сама по себе множественность обращений не всегда является доказательством недобросовестности. Иногда это следствие того, что система не реагирует на первое, второе или даже третье обращение. В моей ситуации, несмотря на признание действий прокуратуры незаконными, требование о компенсации морального вреда было расценено судом как попытка нелепой шутки, а не как восстановление нарушенных прав.
Безусловно, злоупотребление правом на обращение существует, особенно в корпоративных или заказных конфликтах, как в примере из новости. Однако важно, чтобы оценка злоупотребления, учитывала контекст: была ли у заявителя объективная причина для повторных обращений, реагировали ли органы на предыдущие жалобы, имелись ли доказательства бездействия или нарушения закона со стороны самих государственных структур.
Без чётких и справедливых критериев разграничения настойчивости от злоупотребления есть риск, что данная позиция Верховного Суда может быть использована для ограничения доступа граждан к правосудию и защите своих прав, особенно в случаях, когда система сама провоцирует многократность обращений своим бездействием.
Таким образом, поддерживая необходимость борьбы со злоупотреблениями, стоит также обеспечить механизмы защиты для тех, кто вынужден обращаться повторно из-за неэффективности государственных органов. Иначе право на обращение может превратиться в формальность, а граждане, оказаться беззащитными перед системными сбоями в работе правоохранительной системы.
А вы верите в четкие и справедливые критерии ?
#жизнь #путьотца

Благодаря подписчикам и их коментариям, я откорректировал новость о злоупотреблении правом граждан.