Когда они отошли, Бранибора снова зарычала на него, схватив его за клешню.

– Ты совсем с ума сошел?! – Скрывшись за ширмой, Бранибора дернула за ус, зарычав на богомола. – Никто не имеет пр-р-рава меня так называть, особенно, ты, зеленый, мер-р-рзкий, поганый, лживый…

Пока она все это говорила, Морт лишь смотрел на нее и загибал когти на каждом оскорблении. Но вскоре Бранибора остановилась, оперевшись о свое разукрашенное копье.

– Это все? – нарочито грустно выдохнул богомол. – Обычно ты тратишь больше времени.

– Мне просто надоело тратить его на тебя, – буркнула шершень, стараясь не замечать знакомого.

– Ты бы меня не потащила, если бы тебе не было что сказать, – прохрипел наемник, подойдя ближе. Бранибора дернула плечом, когда почувствовала, как зеленая клешня мягко легла на нее. – Что случилось?

– Можешь взять мелкого к себе?

– А с чего вдруг?

– Просто выслушай меня… – но Морт ее даже не слушал.

– Неужели, у всеми великой, могучей и любимой Браниборы. У той, которую знает все Диколесье. Ее знаменитое ледяное сердце и взгляд самой подколодной твари стали мягче при встрече с обычным, простым муравьишкой. Вдруг раздался звонкий удар пощёчины, и богомол дернулся. – Ах ты...

– Ну, давай, говор-р-ри! Какая я? – перебила его шершень, скрестив лапы на груди и сверкнув победоносно глазами.

Морт процедил что-то, сняв с себя капюшон. Под его голубым глазом желтел шрам. Зеленые клешни с когтями мелькнули в плаще.

Они молчали, стоя за ширмой, слушая гул и рев посетителей. Где-то заныла скрипка у сверчков.

– Значит так... Мне это надоело, – прохрипел богомол, направляясь уже к ширме. – Если он не уйдет, то я подумаю, что с ним можно сделать.

– Спасибо.

– К черту твое это «спасибо», – резко бросил Морт...

"Yes, минус три! Юхууу!"

– Что сразу «Господи!». Раскудахталась тут, – скрипучий голос мужа раздался в коридоре. У Зинаиды Федоровны тут же округлились глаза, а брови поползли вверх.

– Это я раскудахталась? А кто как блаженный повторял: «Боже»? Ты же мужик в доме, а ведешь себя хуже петуха с отрубленной башкой. А ты что сделал? – щеки Зинаиды Федоровны вновь подернулись злым румянцем. Она подошла к нему осторожно, словно тетерев, готовый к атаке. Она тыкнула своим острым и прочным ногтем в жилистое плечо мужа. – Наша дочь, твоя дочь, пришла домой и сказала, что подала документы на отчисление из университета, а ты что сделал? Ты просто ушел, оставив нас обеих одних. Тебе матч оказался дороже дочери, ее будущего. Она вместо того, чтобы работать на свое будущее, хочет дудеть в эту…как его… в этот свой сексофон!