Acquainted with the Night (Прикосновение к ночи).
Немного необычное произведение Фроста, сфокусированное на городском, а не сельском, пейзаже – фоне большинства из его наиболее известных стихотворений. Одно из затруднений в интерпретации лейтмотива этого стихотворения заключается в том, что герой Фроста, оказавшийся один в ночи, отказывается сообщить читателю свои чувства: он (если позаимствовать язык стихотворения) глаза опускал, неуверенный в том/что останусь на месте, улыбку сотру.
Это написанное в форме сонета стихотворение начинается и заканчивается одной и той же строчкой, которая похожа на его заглавие: Я касался локтем присмиревшей ночи, полностью отражающее чувство поэта, одиноко бредущего по ночному городу. Это стихотворение – еще одна из манифестаций безысходности и городского одиночества. Читает Том O’Бедлам    

Robert Frost
Acquainted with the Night
 
I have been one acquainted with the night.
I have walked out in rain—and back in rain.
I have outwalked the furthest city light.
 
I have looked down the saddest city lane.
I have passed by the watchman on his beat
And dropped my eyes, unwilling to explain.
 
I have stood still and stopped the sound of feet
When far away an interrupted cry
Came over houses from another street,
 
But not to call me back or say good-bye;
And further still at an unearthly height,
One luminary clock against the sky
 
Proclaimed the time was neither wrong nor right. 
I have been one acquainted with the night.
 
Роберт Фрост
Прикосновение к ночи
 
Я касался локтем присмиревшей ночи,
Я наматывал мили под мелким дождем,
Где последний фонарь одиноко торчит.
 
Я смотрел на угрюмый кирпичный проем.
Мимо молча шагал полицейский патруль –
Я глаза опускал, неуверенный в том,
 
Что останусь на месте, улыбку сотру.
Слабый сдавленный крик, как тугая праща,
От неясных домов, как щербинки от пуль,
 
Но не чтобы позвать или крикнуть «Прощай».
В запредельную высь, где неспешный почин
Тех, небесных часов – их меча и плаща.
 
Право ль время, не право – урок не учил -
Я касался локтем присмиревшей ночи.
 
Москва, май 2020 г.

Fire and Ice (Огонь и лед)
Это девятистрочное стихотворение, как считается, подвигло, Джорджа Р. Р. Мартина (George R. R. Martin) так озаглавить свою серию сказок A Songof Ice and Fire (Песнь огня и льда), навеянных, в свою очередь детскими воспоминаниями о черепахах, которые, по убеждению ее героя – мальчика, замышляли убийства друг друга, и впоследствии легли в апокалиптическую основу сюжета Game of Thrones (Войны престолов). Закончит ли мир свое существование в огне или льдах? Эти образы – поле для различных интерпретаций– огонь символизирует ярость, войну, страсть; лед – холодное безразличие и пассивность, что добавляет короткому стихотворению туманности и глубокого символизма.
Два символа стихотворения – огонь и лед – это два из четырех классических элемента Аристотеля (хотя часто подо льдом подразумевают воду). Остальные два – земля и воздух. Фрост, чья фамилия переводится с английского, как мороз, олицетворяет собой один из элементов Аристотеля. Стихотворение было написано в 1920 году, буквально через два года после окончания Первой мировой войны, когда целые народы были захвачены революцией, апокалипсисом, социальным и политическим хаосом. Читает Роберт Фрост

Robert Frost
Fire and Ice
 
Some say the world will end in fire,
Some say in ice.
From what I’ve tasted of desire
I hold with those who favor fire.
But if it had to perish twice,
I think I know enough of hate
To say that for destruction ice
Is also great
And would suffice.
 
Роберт Фрост Огонь и лед
Иные говорят, что мир сгорит в огне,
Иные, что под лед уйдет однажды,
Но эта перспектива не по мне –
Я с теми, кто конец ему предрек в огне.
И, если суждено ему погибнуть дважды,
Достанет ненависти мне, чтоб предсказать-
Коль ото льда погибнет каждый,
Он может убивать –
Тяжелый, серый, влажный.
 
Москва, май 2020 г.
 

Mowing (Сенокос)
Тяжелая работа, как говорят, тоже своеобразная награда. Это короткое четырнадцатистрочное стихотворение, не являющееся по форме сонетом,  является размышлением о сенокосе. Какой звук издает коса? Что шепчет она? Фрост заключает, что Полуденный сенокос, как сон, и «долгие леты» / Шептала моя коса, превращая в сено траву.
Читает Айми

Robert Frost
Mowing
 
There was never a sound beside the wood but one,
And that was my long scythe whispering to the ground.
What was it it whispered? I knew not well myself;
Perhaps it was something about the heat of the sun,
Something, perhaps, about the lack of sound—
And that was why it whispered and did not speak.
It was no dream of the gift of idle hours,
Or easy gold at the hand of fay or elf:
Anything more than the truth would have seemed too weak
To the earnest love that laid the swale in rows,
Not without feeble-pointed spikes of flowers
(Pale orchises), and scared a bright green snake.
The fact is the sweetest dream that labor knows.
My long scythe whispered and left the hay to make.
 
Роберт Фрост
Сенокос
 
Я слышал только звук шелестящего леса.
И вжиканье кос. Как крыльями бьет мотыль.
Что шептали они? Не знаю я, хоть убей.
Может быть, что-то о солнце крутого замеса
Или может быть о великом таинстве немоты.
И потому они только шептали и не смеялись громко,
И это не было сном – подарком ленивых часов
Или легким золотом у эльфов и фей:
Что-то большее правды было бы в их ручонках
Для любви усердной, что клала в низине ряды валков.
Заплетенные в них, как в косы, цветочные ленты,
(Белый ятрышник) и зеленой змейки след наяву,
Полуденный сенокос, как сон, и «долгие леты»
Шептала моя коса, превращая в сено траву.
 
Москва, май 2020 г.

Desert Places (Забытые места)
Ритмическая схема и поэтическая форма катрены рубаи, использованная в этом произведении, наиболее известны по поэме Рубаи Омара Хайяма. Фоном Забытых мест (как и Остановки в лесу снежным вечером) является снежный лес, но более глубоко спрятанным в нем лейтмотивом является чувство заброшенности, которые мы, человеческие существа, ощущаем в лесной чаще.Читает Роберт Фарнворт

Robert Frost
Desert Places
 
Snow falling and night falling fast, oh, fast
In a field I looked into going past,
And the ground almost covered smooth in snow,
But a few weeds and stubble showing last.
 
The woods around it have it--it is theirs.
All animals are smothered in their lairs.
I am too absent-spirited to count;
The loneliness includes me unawares.
 
And lonely as it is that loneliness
Will be more lonely ere it will be less--
A blanker whiteness of benighted snow
With no expression, nothing to express.
 
They cannot scare me with their empty spaces
Between stars--on stars where no human race is.
I have it in me so much nearer home
To scare myself with my own desert places.

Роберт Фрост
Забытые места
 
Падают снеги и падает ночь, разгоняясь,
Белое поле облаткою белой из рая,
Земля под вчера еще выпавшим снегом,
И вижу травинки в кристалликах льда я.
 
Леса, что вокруг, не спешат на подмогу,
Медведи забились надолго в пустую берлогу.
Умом я далёко, чтоб всех сосчитать их.
И делит со мной одиночество ночь понемногу.
 
Оно не способно таким стать, как прежде –
Смотрю я назад в безотчетной надежде.
Чиста белизна тех снегов под нехоженым мраком –
И ни морщинки на них, как на лбу у невежды.
 
Эти снега не страшны мне в неясном убранстве
Дальних созвездий. И суетных странствий
Людских лишены. А меня ближе к дому
Мест позабытых пугают немые пространства.
 
Москва, май 2020 г.

Christmas Trees (Рождественские ели)
И опять деревья! Это произведение, написанное в 1916 году, повествует о сельском жителе, который осознает всю важность рождественских елей только, когда на пороге его дома появляется горожанин и предлагает их купить. Стихотворение написано свободным стихом – в этой форме написаны многие из наиболее значительных произведений Роберта Фроста.
Читает Том О‘Бедлам

Robert Frost
Christmas Trees
(A Christmas Circular Letter)
 
The city had withdrawn into itself
And left at last the country to the country;
When between whirls of snow not come to lie
And whirls of foliage not yet laid, there drove
A stranger to our yard, who looked the city,
Yet did in country fashion in that there
He sat and waited till he drew us out
A-buttoning coats to ask him who he was.
He proved to be the city come again
To look for something it had left behind
And could not do without and keep its Christmas.
He asked if I would sell my Christmas trees;
My woods — the young fir balsams like a place
Where houses all are churches and have spires.
I hadn’t thought of them as Christmas Trees.
I doubt if I was tempted for a moment
To sell them off their feet to go in cars
And leave the slope behind the house all bare,
Where the sun shines now no warmer than the moon.
I’d hate to have them know it if I was.
Yet more I’d hate to hold my trees except
As others hold theirs or refuse for them,
Beyond the time of profitable growth,
The trial by market everything must come to.
I dallied so much with the thought of selling.
Then whether from mistaken courtesy
And fear of seeming short of speech, or whether
From hope of hearing good of what was mine, I said,
“There aren’t enough to be worthwhile.”
“I could soon tell how many they would cut,
You let me look them over.”
 
                                                     “You could look.
But don’t expect I’m going to let you have them.”
Pasture they spring in, some in clumps too close
That lop each other of boughs, but not a few
Quite solitary and having equal boughs
All round and round. The latter he nodded “Yes” to,
Or paused to say beneath some lovelier one,
With a buyer’s moderation, “That would do.”
I thought so too, but wasn’t there to say so.
We climbed the pasture on the south, crossed over,
And came down on the north. He said, “A thousand.”
“A thousand Christmas trees! — at what apiece?”
 
He felt some need of softening that to me:
“A thousand trees would come to thirty dollars.”
 
Then I was certain I had never meant
To let him have them. Never show surprise!
But thirty dollars seemed so small beside
The extent of pasture I should strip, three cents
(For that was all they figured out apiece),
Three cents so small beside the dollar friends
I should be writing to within the hour
Would pay in cities for good trees like those,
Regular vestry-trees whole Sunday Schools
Could hang enough on to pick off enough.
A thousand Christmas trees I didn’t know I had!
Worth three cents more to give away than sell,
As may be shown by a simple calculation.
Too bad I couldn’t lay one in a letter.
I can’t help wishing I could send you one,
In wishing you herewith a Merry Christmas.
 

Одни – совсем еще подлесок, а другие –
Друг с другом, ссучась, лапник обрывают.
А есть еще такие – одиноко
Они стоят, красуясь ровной лапой».
Последние ему запали в душу. Он кивнул: «Пожалуй».
Помедлил и с простой улыбкой кроткой
И выдержкой того, который платит,
Сказал: «Вот эти я возьму». А я смолчал.
Мы вверх по склону с юга обошли подлесок,
Потом спустились к северу. «Послушай, -
 
Он мне сказал, - десяток сотен я возьму.
 
Почем за штуку?». И, смягчая голос:
«За тысячу готов платить тридцатник».
 
Я был уверен, что не говорил ему,
Он мог бы их купить. Каков сюрприз!
За тридцать долларов. Какая малость!
И за гроши мне надо их срубить
(Чтоб точным быть, за три ничтожных цента).
А кроме этого, мои друзья за доллар
(Которым я хотел в письме напомнить),
Купили б в городах вот эту прелесть.
Обычные деревья, что в Воскресных
Школах, наряженные вдоль и поперек.
Те десять сотен, не уверен, я имею,
Потратив центов шесть за штуку, получив по три,
Что можно подтвердить простым расчетом.
Как жалко, не могу в письмо вложить ни цента,
А так хотелось бы его вам отослать,
Чтобы поздравить с Рождеством Христовым.
 
Москва, май 2020 г.
 

Рождественские ели
(Рождественский циркуляр)
 
Был в самого себя тот город погружен,
Оставив, наконец, окраинам их земли,
Когда еще вокруг не пали снеги
И листопад еще кружил. И проезжал
Здесь как-то незнакомец городской,
Он к делу подошел по-деревенски:
Сидел и просто ждал, когда к нему мы выйдем
В своих застегнутых под горло кацавейках
Спросить его зачем сюда явился.
А он ответил, что забыл здесь что-то
Что нужно, чтобы Рождество отметить.
И попросил продать ему рождественские ели.
Мои деревья – ели, полные бальзама,
Живут в краю, где церкви все в домах
И из иголок все. Не думал я о них, как о товаре,
И на мгновенье даже не представил, что
Срубить их можно, погрузить в машины
И склон за домом этим оголить,
Что солнце, не теплей луны, сегодня освещает.
Та мысль продать их мне была противна,
Но более несносна мысль их не продать,
Коль остальные их продать решатся
С расчетом на значительную сумму –
Божок любого рынка в наши дни.
Играл я долго с мыслью о продаже,
Затем ошибочным влекомый благородством
Иль страхом собственной бессвязной речи,
А, может быть, желаньем похвальбы
Сказал я: «У меня их слишком мало.
Я посмотрю, сколь много я смогу продать».
«Позвольте посмотреть их»
 
                       Что ж, прошу.
Но не считай, они уже в твоем кармане.
Одни – совсем еще подлесок, а другие –
Друг с другом, ссучась, лапник обрывают.
А есть еще такие – одиноко
Они стоят, красуясь ровной лапой».
Последние ему запали в душу. Он кивнул: «Пожалуй».
Помедлил и с простой улыбкой кроткой
И выдержкой того, который платит,
Сказал: «Вот эти я возьму». А я смолчал.
Мы вверх по склону с юга обошли подлесок,
Потом спустились к северу. «Послушай, -
 
Он мне сказал, - десяток сотен я возьму.
 
Почем за штуку?». И, смягчая голос:
«За тысячу готов платить тридцатник».
 
Я был уверен, что не говорил ему,
Он мог бы их купить. Каков сюрприз!
За тридцать долларов. Какая малость!
И за гроши мне надо их срубить
(Чтоб точным быть, за три ничтожных цента).
А кроме этого, мои друзья за доллар
(Которым я хотел в письме напомнить),
Купили б в городах вот эту прелесть.
Обычные деревья, что в Воскресных
Школах, наряженные вдоль и поперек.
Те десять сотен, не уверен, я имею,
Потратив центов шесть за штуку, получив по три,
Что можно подтвердить простым расчетом.
Как жалко, не могу в письмо вложить ни цента,
А так хотелось бы его вам отослать,
Чтобы поздравить с Рождеством Христовым.
 
Москва, май 2020 г.
 

Наступает конец эпохи чтения
Оптимисты когда-то верили в неизбежность всеобщей грамотности. Сейчас же кажется, что эра чтения может быть лишь краткой аномалией в истории человечества