Сонет 90
Сонет 90, известный по своей первой строке Then hate mewhen thou wilt, if ever, now (В переводе: Уж коль клянешьменя, кляни сейчас), также относится к числу самых узнаваемых среди русскоговорящих читателей. В этом сонете (как и в предыдущих) автор говорит о взаиморазрушающих отношениях между собой и достойным юношей. Во всех четырнадцати строках сонета автор прямо говорит юноше, что предпочел бы, чтобы тот принял на себя всю боль и отрицание, которые от него исходят. Было бы лучше, если Достойный юноша покинул бы его в самом начале череды несчастий, а не в ее конце.Автор знает, что поскольку эти несчастья произошли, даже все их последствия окажутся ничем по сравнению с ними. 
Читает Джеми Маффетт

William Shakespeare
 
Sonnet 90
 
Then hate me when thou wilt; if ever, now;
Now, while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss:
Ah, do not, when my heart hath 'scoped this sorrow,
Come in the rearward of a conquer'd woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.
If thou wilt leave me, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of fortune's might,
    And other strains of woe, which now seem woe,
    Compared with loss of thee will not seem so.
 
Уж коль клянешь меня, кляни сейчас,
Сейчас, когда врагами сделав всех на свете,
Я обречен. Как злобная фортуна этим
Меня спешишь прикончить сгоряча.
Молю тебя, клубок моих сердечных бед
Не множь своим решением, как будто
Сырую ночь все длишь дождливым утром,
Продляя череду своих побед.
Не покидай меня в конце, когда
Меня пригнет к земле другое горе.
Пусть меньше боли будет в приговоре,
Что приготовит для меня моя судьба.
    Ничто мне душу рвущие ненастья
    С той жизнью без тебя и тем несчастьем.
 
Январь 2019 г., Нью-Йорк  

Уж если ты разлюбишь - так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!
 
И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром - утром без отрады.
 
Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,
 
Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда.
 
Перевод С. Я. Маршака
 
 

Был ли рассказ, только что удостоенный литературной премии, написан Искусственным интеллектом?

Уважаемый литературный журнал опубликовал удостоенный премией короткий рассказ, который, по мнению читателей был написан Искусственным интеллектом. Эксперты в этом не уверены.

Вы можете перевести эту статью, опубликованную в газете The New York Times на русский язык с помощью все того же Искусственного интеллекта. Он как раз для этого и был создан

Как два языка уживаются в одном сознании?

Новое исследование двуязычных людей свидетельствует о том, что один и тот же «лингвистический двигатель» нашего головного мозга может служить движущей силой одновременно нескольких языков

Роберт Фрост: поэзия – это состояние, а не профессия
Роберт Фрост (годы жизни 1874-1963) считается одним из величайших американских поэтов 20-го века. Его поэзию нельзя отнести к какому-то определенному поэтическому течению: в отличие от своих современников Уильяма Карлоса Уильямса (William Carlos Williams) или Уоллеса Стивенса (Wallace Stevens) он не был модернистом, предпочитал более традиционную манеру письма и использовал в своих произведениях прямой и ясный поэтический язык. Его знаменитое высказывание о вольном стихе, так любимом многими поэтами-модернистами: этот стих напоминает игру в теннис с опущенной сеткой.
 
Большинство стихотворений Фроста посвящено окружающей природе, лесам и деревьям – постоянным темам его наиболее значительных и часто включаемых в поэтические антологии произведений (The Road Not Taken – Не пройденная тропинка, Stopping by Woods on aSnowy Evening – Остановка в лесу снежным вечером, Birches - Березы, Tree at My Window – За окнами дерево). Он также автор коротких и сжатых, словно пружина, поэтическихвысказываний, таких, как например, Fire and Ice – Пламя и лед и But Outer Space – И все же пространство.
 
Хотя произведения Фроста тесно связаны с жизнью и ландшафтами Новой Англии и хотя он был поэтом традиционных поэтических форм и размеров и неизменно оставался обособленным от поэтических течений и моды того времени, егонельзя назвать местным поэтом. Он был автором, ищущим и находившим глубокие (часто темные) образы универсальной значимости, поэтом современным в своей приверженности к языку в том виде, в котором этот язык существовал, во всей психологической сложности создаваемых им портретов и степени иронии и неоднозначности своих поэтических напластований.
 
В своем эссе 1970 года под названием The Poetryof Robert Frost (Поэзия Роберта Фроста) поэт Дэниел Хоффман (Daniel Hoffman) описывает ранние работы Фроста, как пуританскую этику, которая удивительным образом стала лиричной и позволила поэту громко заявить о своем собственном восторге жизнью. Называя Фроста американским бардом, Хоффман отмечает, что поэт стал национальным достоянием, национальным поэтом-лауреатом и выдающимся художником в той же литературной традиции, что и Марк Твен - более ранний мастер литературного языка.
 
Роберт Фрост был приглашен прочитать свое стихотворение на инаугурации Джона Ф. Кеннеди в 1961 году. Специально для этого случая  оннаписал короткую поэму For John F. Kennedy HisInauguration (На инаугурацию Джона Ф. Кеннеди), однако, прочитать ее не смог, поскольку яркое солнце создавало сильные блики на глянцевой бумаге, на которой было написано стихотворение. И тогда вместо этого стихотворения Фрост прочел по памяти одно из своих ранних произведений The Gift Outright – Дар Божий, которое, по мнению большинства критиков, является гораздо более сильным и теперь уже прочно связано с инаугурацией Кеннеди.
 
Президент Кеннеди так сказал о поэте: он передал нации всю мощь своей вневременной поэзии, в которой американцы будут всегда черпать наслаждение и понимание. Он видел поэзию, как средство удержания себя от власти. В то время как власть влечет человека к высокомерию, поэзия напоминает о границах, в то время как власть сужает человеческий горизонт, поэзия напоминает о богатстве и разнообразии форм существования, в то время как власть развращает, поэзия очищает.
 
А сам Роберт Фрост как-то образно заметил, что поэзия – это то, что совершенно теряется в переводе.
 
Но все же именно переводы этого великого поэта позволили миллионам иноязычных читателей почувствовать вкус настоящей поэзии.

Robert Frost
Gift Outright
 
The land was ours before we were the land’s
She was our land more than a hundred years
Before we were her people. She was ours
In Massachusetts, in Virginia,
But we were England’s, still colonials,
Possessing what we still were unpossessed by,
Possessed by what we now no more possessed.
Something we were withholding made us weak
Until we found out that it was ourselves
We were withholding from our land of living,
And forthwith found salvation in surrender.
Such as we were we gave ourselves outright
(The deed of gift was many deeds of war)
To the land vaguely realizing westward,
But still unstoried, artless, unenhanced,
Such as she was, such as she will become.
 
Роберт Фрост
Дар Божий*
Земля стала нашей еще до того, как мы стали ее,
Она стала нашей землей более сотни годов
До того, как мы стали народом ее. Она стала нашей
В Виргинии и в Массачусѐтсе,
Но сами мы были британской короны сыны,
Владевшие тем, что не было чьим-то владеньем еще,
Одержимые тем, чем не более одержимы сейчас.
То, что стало добычею нашей, ослабило нас.
И пока не узнали, что это мы сами и есть,
Мы от нашей земли, на которой росли,
Брали, тотчас спасенье в покорности находя.
Такими, какими мы были, мы одарили себя
(Во множество актов войны превращая дарения акт)
Землею, что смутно на запад ползла,
Без прошлого все еще, безыскусна, груба.
Такою, какою была, и такою, что будет еще.
 
Москва, март 2021 г.
 
*Прочитано на инаугурации Президента Дж. Ф. Кеннеди 20 января 1961 года
 
История этого стихотворения по-своему необычна. РобертФрост был приглашен прочитать одно из своихстихотворений на инаугурации Джона Ф. Кеннеди 20 января 1961 года. Ему в тот год исполнялось 86 лет. Однако, когда он вышел к микрофону, готовясь прочитать стихотворение, написанное специально к инаугурации, под названием «На инаугурацию Джона Ф. Кеннеди», яркий солнечный свет ослепил его, и он был не в состоянии прочитать это стихотворение, написанное на бумаге. Вместо этого он прочитал по памяти ранее (в 1930 году) написанное и опубликованное в 1942 году стихотворение «Дар Божий». Большинство критиков сходятся во мнении, что это стихотворение гораздо сильнее написанного по случаю и гораздо более синонимично с инаугурацией Джона Кеннеди – первого американского президента-католика, чьи предки переселились из Ирландии а США в середине 19-го века.
 
В этом стихотворении, состоящим всего из 16 строк, заложен глубочайший смысл недолгой истории Соединенных Штатов - государства, выросшего на чужой земле и выросшего из чужой земли. Земля эта стала нашей(то есть была колонизирована) еще до того, как американские переселенцы из Европы стали ее детьми, как много веков до них стали ее детьми североамериканские индейцы.
 
Роберт Фрост нашел одно удивительное слово, которое объединило все сущее на североамериканском континенте, независимо от расы, происхождения и вероисповедания. Это общее слово земля - та Земля, которая приютила всех прибывших сюда еще до того, как она стала их настоящим домом.

Mending Wall (Ремонт каменной ограды).
Это произведение – о примитивном стремлении человеческих существ пометить свою территорию и их желании окружать заборами свои владения. Сам автор считает такие отметины архаикой, однако герой его стихотворения, напротив, убежден в том, что Goodfences make good neighbors - Добрый забор производит хороших соседей.
Это стихотворение, как сам Фрост указывал на это незадолго до своей смерти, часто неправильно интерпретируется. Но, продолжал он, я храню секрет его истинного значения. Читает Роберт Фрост

Robert Frost
Mending Wall
Something there is that doesn't love a wall,
That sends the frozen-ground-swell under it,
And spills the upper boulders in the sun;
And makes gaps even two can pass abreast.
The work of hunters is another thing:
I have come after them and made repair
Where they have left not one stone on a stone,
But they would have the rabbit out of hiding,
To please the yelping dogs. The gaps I mean,
No one has seen them made or heard them made,
But at spring mending-time we find them there.
I let my neighbor know beyond the hill;
And on a day we meet to walk the line
And set the wall between us once again.
We keep the wall between us as we go.
To each the boulders that have fallen to each.
And some are loaves and some so nearly balls
We have to use a spell to make them balance:
‘Stay where you are until our backs are turned!’
We wear our fingers rough with handling them.
Oh, just another kind of out-door game,
One on a side. It comes to little more:
There where it is we do not need the wall:
He is all pine and I am apple orchard.
My apple trees will never get across
And eat the cones under his pines, I tell him.
He only says, ‘Good fences make good neighbors.’
Spring is the mischief in me, and I wonder
If I could put a notion in his head:
‘Why do they make good neighbors? Isn't it
Where there are cows? But here there are no cows.
Before I built a wall I'd ask to know
What I was walling in or walling out,
And to whom I was like to give offense.
Something there is that doesn't love a wall,
That wants it down.’ I could say ‘Elves’ to him,
But it's not elves exactly, and I'd rather
He said it for himself. I see him there
Bringing a stone grasped firmly by the top
In each hand, like an old-stone savage armed.
He moves in darkness as it seems to me,
Not of woods only and the shade of trees.
He will not go behind his father's saying,
And he likes having thought of it so well
He says again, ‘Good fences make good neighbors.
 
 
Роберт Фрост
Ремонт каменной ограды
Существует ведь что-то, что ненавидит ограды,
Разрывая под ними замерзшую землю,
Валуны оснований бросая на солнечный свет,
Словно снарядами брешь пробивая в их плотных колоннах.
Охотники – О! Это совсем уж другая причина.
Мне приходилось ограду чинить вслед за ними –
Камня на камне они за собой не оставят,
Зайцев гоняя из крохотных ямок и нор,
Чтоб раззадорить визжащих собак. Ох, уж эти проломы!
Никто никогда не видал как, откуда они происходят,
Но весною, когда наступала ремонта пора, было много их.
Я рассказывал это соседу, чья ферма была за холмом.
Как-то вместе прошли с ним вдоль общей ограды,
Ее подправляя на всем протяженьи пути.
Мы шли и булыги упавшие клали на место.
Они угловатыми были - хлеба буханки - и круглыми, словно шары.
И, водружая на место, мы их заклинали:
«Только посмейте скатиться, пока не ушли мы».
И пальцы, ладони грубели от них.
О! Может быть, было это простою дворовой игрою.
Каждый был на своей стороне. Ну, а, может быть, что-то еще.
Но бывали места, где ограда была не нужна.
Там, где сосны соседские были и яблони были мои.
- Яблони ведь не разрушат спокойствия сосен твоих,
Говорил я соседу, - И будут на месте стоять.
А он - мне: «Добрый забор производит хороших соседей».
Весна озорства мне прибавила, я изумился.
А что, если я зароню в нем росточек сомненья:
Так почему производит ограда хороших соседей?
Ладно бы были коровы, но нет их в округе.
Прежде, чем строить ограду, не раз узнавал я,
Что мне впустить или выпустить через нее будет нужно
Или кого я оградою этой обижу.
И существует ли что-то, что ненавидит ограды
И хочет разрушить их. Мог я назвать «это» эльфом,
Хотя, вероятно, не водятся эльфы в природе,
И я предпочел бы, что б сказал себе сам он.
Я вижу, как камни кладет он, булыги тягает
К себе прижимая их крепко руками,
Как первобытный дикарь из огромной пещеры.
Он снует в темноте или это – мое наважденье,
Что из леса растет он и теней деревьев,
Где отцы его, деды и прадеды жили.
И он повторяет заученно снова и снова:
«Добрый забор производит хороших соседей».
Москва, май 2020

Stopping by Woods on a Snowy Evening
(Остановка в лесу зимним вечером).
Это стихотворение Фроста – первое из когда-либо переведенных мною англоязычных поэтических произведений – было навеяно реальным событием из жизни поэта: однажды он остановился в лесу на своем пути к дому. Его окружает безмолвие, мягкий ветер и тихое шуршание снегопада. В то время поэт был подавлен своей нищетой и тем, что не мог заработать достаточно денег для своей семьи. И все же, именно в этот момент он решил не сдаваться и выбрать жизнь, отвергнув искушение укрыться в лесу.
Фрост завершает стихотворение, повествуя о том, как великолепны леса на его пути, но ему осталось раздать слишком много долгов, и поэтому придется покинуть это безмятежное место.
Теперь, по прошествии многих лет, я вижу все формальное несовершенство своего перевода, в котором проигнорирован выбор автором (на фоне ямбического тетраметра) концовок строк, которые не набегают друг на друга, а напротив, дают стихотворению воздух, являясь чередой простых, сжатых наблюдений, а не длиннот-медитаций, похожих на спонтанный поток мощных переживаний в поэзии Уодсворта.  Именно это делает стихотворение, по поэтическому выражению У. Х. Дэвиса (W. H. Davies),манифестацией чувства, что у нас нет времени для созерцания.
Впоследствии я так и не смог (сколько нипытался) перевести это стихотворение заново, что, как мне кажется, не позволил изначально правильно подхваченный в переводе дух оригинала, который теперь уже не поддается попыткам поправить его форму. Читает Роберт Фрост

Robert Frost
 
STOPPING BY WOODS
ON A SNOWY EVENING
 
Whose woods there are I think I know.
His house in the village, though;
He will not see me stopping here
To watch his woods fill up with snow.
 
My little horse must think it queer
To stop without a farmhouse near,
Between the woods and frozen lake
The darkest evening of the year.
 
He gives his harness bells a shake
To ask if there is some mistake.
The only other sound's the sweep
Of easy wind and downy flake.
 
The woods are lovely, dark and deep,
But I have promises to keep,
And miles to go before I sleep,
And miles to go before I sleep.
 
New Hampsire, 1923
Роберт Фрост
 
ОСТАНОВКА В ЛЕСУ
СНЕЖНЫМ ВЕЧЕРОМ
 
Сень чьих это лесов? Мне кажется я знаю,
Хоть дом владельца бесполезно здесь искать.
Сюда не выйдет он, не кинется встречать...
Я средь деревьев снежных одиноко проезжаю.
 
Моей лошадке, видно, невдомек,
Что делаю я здесь, среди пустынной пущи,
У озера, где ветви все тесней и гуще,
И душу не согреет ни один дымок.
 
...От колокольцев вздрогнул лик луны -
Спросить хотели, нет ли тут ошибки.
Лошадка уж трусит совсем не шибко
Средь снега хлопьев и мертвящей тишины.
 
Леса великолепны на моем пути,
Но слишком много мне долгов раздать осталось.
Душа остаться здесь звала, но сердце отказалось -
Мне надо много, очень много миль пройти.
 
Москва,
4 апреля 1974 г.

Birches (Березы).
Что лучше свинга этого быть может: такой строчкой завершается прекрасная, написанная белым стихом, медитация на тему игры с этими чудесными деревьями, прыжками и даже смерти при падении с них. Ведь это так здорово! К сожалению, выясняется, что березы, описываемые Фростом, изогнуты не в результате прыжков с них мальчика, а ледяной пургой. И все же Фрост предпочитает романтическую легенду игры с деревьями, о которой он сам мечтает.
 
Березы – аллюзия к памяти Фроста, на которых он сам катался, будучи мальчиком. Стихотворение – это медитация на ветвях берез – гибких (и потому легко гнущихся) и одновременно крепких (и потому не ломающихся). Им контрастирует окружающий их частокол темных сосен. Фросту нравится повторять, что березы согнуты в результате катания на них мальчика, и он говорит, что хотел бы вернуться назад [к природе] и начать сначала, в этих словах есть ностальгия, простирающаяся гораздо дальше катания на березах. Это бесплодная надежда на возвращение в детство и желание еще раз прожить свою жизнь.Читает Роберт Фрост

Robert Frost
Birches
 
When I see birches bend to left and right
Across the lines of straighter darker trees,
I like to think some boy's been swinging them.
But swinging doesn't bend them down to stay
As ice-storms do. Often you must have seen them
Loaded with ice a sunny winter morning
After a rain. They click upon themselves
As the breeze rises, and turn many-colored
As the stir cracks and crazes their enamel.
Soon the sun's warmth makes them shed crystal shells
Shattering and avalanching on the snow-crust—
Such heaps of broken glass to sweep away
You'd think the inner dome of heaven had fallen.
They are dragged to the withered bracken by the load,
And they seem not to break; though once they are bowed
So low for long, they never right themselves:
You may see their trunks arching in the woods
Years afterwards, trailing their leaves on the ground
Like girls on hands and knees that throw their hair
Before them over their heads to dry in the sun.
But I was going to say when Truth broke in
With all her matter-of-fact about the ice-storm
I should prefer to have some boy bend them
As he went out and in to fetch the cows—
Some boy too far from town to learn baseball,
Whose only play was what he found himself,
Summer or winter, and could play alone.
One by one he subdued his father's trees
By riding them down over and over again
Until he took the stiffness out of them,
And not one but hung limp, not one was left
For him to conquer. He learned all there was
To learn about not launching out too soon
And so not carrying the tree away
Clear to the ground. He always kept his poise
To the top branches, climbing carefully
With the same pains you use to fill a cup
Up to the brim, and even above the brim.
Then he flung outward, feet first, with a swish,
Kicking his way down through the air to the ground.
So was I once myself a swinger of birches.
And so I dream of going back to be.
It's when I'm weary of considerations,
And life is too much like a pathless wood
Where your face burns and tickles with the cobwebs
Broken across it, and one eye is weeping
From a twig's having lashed across it open.
I'd like to get away from earth awhile
And then come back to it and begin over.
May no fate willfully misunderstand me
And half grant what I wish and snatch me away
Not to return. Earth's the right place for love:
I don't know where it's likely to go better.
I'd like to go by climbing a birch tree,
And climb black branches up a snow-white trunk
Toward heaven, till the tree could bear no more,
But dipped its top and set me down again.
That would be good both going and coming back.
One could do worse than be a swinger of birches.
 

Роберт Фрост
Березы
Когда берез изломанный абрис
Я вижу в частоколе темных сосен,
Мне думается: сорванец качает их, несносен,
Но все же неспособен он их вниз
Прижать к земле. То ледяная делает пурга,
И солнечным, морозным, зимним утром
Они суденышком скользят по небу утлым –
Их где-то ждут другие берега.
Крошит их солнце хрупкую эмаль
И разбивает вдребезги их панцирь,
А ветер на снегу устраивает танцы
Из льдинок крошечных, сверкающих, как сталь.
Как будто груда мелкого разбитого стекла –
Подумать можно, обвалился купол рая.
Осколки ветер тащит прочь, пути не выбирая,
Перед березами не cкроя свой оскал.
Но не сломал – они кричали в голос –
И к папортника гнул сухим стеблям.
Они как женщины, чей на коленях волос
В просушку солнцем требует земля.
И если б Правда появилась вдруг,
Раскрыв нам истинную суть о гололеде,
Подумал я, что при такой погоде
Уж лучше бы пацан их гнул в корявый лук.
Он в поле вышел, чтоб скликать коров
Из фермы дальней, где не до бейсбола,
Где он с самим собой играл на грани фола
Зимой и летом возле валунов.
Отцовского по одному деревьев сада
Он покорял, объездив их верхом
Пока под ним, бесстрашным ездоком,
Все ветви не повисли их. Не надо
Их больше покорять. Он выучил урок,
Увлекшись поздно восхитительной игрою.
Он оставлял березы выжить под собою,
Приберегая ветви на верхушках впрок.
Полз по стволу он медленно вперед,
Как будто с чашкой обжигающего чая,
И всклень ее по капле наливая,

Он этим словно доставлял себе хлопот.
Затем бросок ногой вперед со свистом. В детстве
Грешил я свингом тамошних берез.
Теперь я старше стал. Могу без слез
Об этом помнить, не страшась последствий.
А жизнь похожа на нехоженную гать.
От паутины кожа чешется под майкой,
И ветки по глазам сырой нагайкой
Тебя не устают во тьме стегать.
 
И мне хотелось убежать с земли.
Потом вернуться и начать все снова.
Пусть не всегда судьба моя держала слово,
Лишь вполовину жажду утолив.
Земля – пространство для любви. И там
Не знаю я, где мне бывает гуще.
Войдешь один в березовую кущу
И лезешь вверх по сахарным стволам.
Вверх к небесам, пока березы кожа
Тебя выдерживает. В этот самый миг
Летишь ты вниз. Вершины ты достиг.
 
(Что лучше свинга этого быть может?)
 
Москва, май 2020 г.