Сонет 30
Шекспир говорит нам – а с нами и Достойному юноше, которому он адресует этот сонет, что он начинаетосмысливать свою жизнь, начинает описывать свои чувствав отношении своих неудачных попыток в достижении своихжеланий и сожалений о потерянном времени. Автороплакивает своих умерших друзей, невознагражденнуюлюбовь, которая находилась под запретом в его сознаниистолько лет (по крайней мере, до сего времени). Он такжеоплакивает то, что более не может обсуждать и чем более неможет наслаждаться. Он снова несчастлив из-заоскорблений и неуважения, доставшихся на его долю впрошлом (которые сами по себе уже умерли и похороненыгде-то) и может дополнить список своих передряг, хотя онии отмечены на его персональных скрижалях. Эти передрягиуже оплаканы, что называется, наперед, поскольку оннеоднократно думал о них, что вгоняло его в тоску. Какбудто он расплачивается за все свои неверные деяния толькотеперь и притом в первый раз, хотя в действительности онделал это многократно в прошлом. 
Читает Кеннет Брана

William Shakespeare
 
Sonnet 30
 
When to the sessions of sweet silent thought
I summon up remembrance of things past,
I sigh the lack of many a thing I sought,
And with old woes new wail my dear time's waste:
Then can I drown an eye, unus'd to flow,
For precious friends hid in death's dateless night,
And weep afresh love's long since cancell'd woe,
And moan the expense of many a vanish'd sight:
Then can I grieve at grievances foregone,
And heavily from woe to woe tell o'er
The sad account of fore-bemoaned moan,
Which I new pay as if not paid before.
      But if the while I think on thee, dear friend,
      All losses are restor'd and sorrows end.
 
В минуты благодарной тишины, когда
Я думаю о прошлом светозарно,
Где так безропотно и так бездарно
Я растерял все лучшие года,
Оплакиваю я друзей - своим
Они посмертным полумраком скрыты -
Душевных ран клубок, холмов могильных плиты,
Кого любил и тех, кто был любим.
Затем оплакиваю то, что было мной в лихих
Годах оплакано не раз. В тумане раннем
Мне время собирать приходит камни,
А я опять разбрасываю их.
     Но лишь почувствую тебя в том безутешном горе,
     Я словно берег начинаю различать в мятежном море.
 
Июнь 2018 г., Москва

Когда на суд безмолвных, тайных дум
Я вызываю голоса былого, -
Утраты все приходят мне на ум,
И старой болью я болею снова.
 
Из глаз, не знавших слез, я слезы лью
О тех, кого во тьме таит могила,
Ищу любовь погибшую мою
И все, что в жизни мне казалось мило.
 
Веду я счет потерянному мной
И ужасаюсь вновь потере каждой,
И вновь плачу я дорогой ценой
За то, за что платил уже однажды!
 
Но прошлое я нахожу в тебе
И все готов простить своей судьбе.
 
Перевод С. Я. Маршака
 

Сонет 66
Этот сонет также известен по его первой строке Tired withall these, for restful death I cry (В переводе: Ищу я смерти – вней освобожден…) и является самым известнымрусскоязычному читателю сонетом Шекспира. Существуетмного предположений в отношении адресата этого сонета, однако до сих пор идентифицировать его не удалось.Некоторые исследователи творчества Шекспираутверждают, что, поскольку он был нанят для написаниясонетов за определенное вознаграждение, этот адресат был им полностью придуман. Другие же полагают, что Шекспир был действительно вовлечен в сексуальные или платонические отношению с Достойным юношей. Этот сонет является мрачным и депрессивным произведением, выражающим раздражение и утомленность автора окружающим его миром. Четырнадцать строк сонета словно ведут читателя сквозь многочисленные жизненныеобстоятельства, от которых он смертельно устал. Он погорло сыт людьми, слабостью которых пользуются уличныепопрошайки и теми, кто заслужил называться неудачниками. Он не хочет больше видеть добропорядочных женщин, становящихся шлюхами, а также находиться быть под пятойдолжностных лиц или государственных мужей, контролирующих искусство. Он все еще жив только из-заего любви к Достойному юноше.
Читает Джеми Маффетт

William Shakespeare
 
Sonnet 66
 
Tired with all these, for restful death I cry,
As to behold desert a beggar born,
And needy nothing trimm’d in jollity,
And purest faith unhappily forsworn,
And gilded honour shamefully misplac’d,
And maiden virtue rudely strumpeted,
And right perfection wrongfully disgrac’d,
And strength by limping sway disabled
And art made tongue-tied by authority,
And folly, doctor-like, controlling skill,
And simple truth miscall’d simplicity,
And captive good attending captain ill:
    Tir’d with all these, from these would I be gone,
    Save that, die, I leave my love alone.
 
Ищу я смерти – в ней освобожден
Взирать на нищету по родословью,
На роскошью прикрытое злословье,
На благочинность насланный урон,
На честь, в негодность превращенную лжецом,
На принужденье непорочной веры,
На оскопленье сумрачной химеры,
На плоть умерщевленную скопцом,
На глупость, пересилившую стыд,
На ремесло, раздавленное властью,
На благости согбенность под напастью,
На незамысловатость простоты…
  Устав от жизни, смерть взалкаю я,
  Но с ней уйдешь и ты, любовь моя.

Москва, ноябрь 2016 г.
 
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.
 
Все мерзостно, что вижу я вокруг...
Но как тебя покинуть, милый друг!

Перевод С. Я. Маршака

Сонет 90
Сонет 90, известный по своей первой строке Then hate mewhen thou wilt, if ever, now (В переводе: Уж коль клянешьменя, кляни сейчас), также относится к числу самых узнаваемых среди русскоговорящих читателей. В этом сонете (как и в предыдущих) автор говорит о взаиморазрушающих отношениях между собой и достойным юношей. Во всех четырнадцати строках сонета автор прямо говорит юноше, что предпочел бы, чтобы тот принял на себя всю боль и отрицание, которые от него исходят. Было бы лучше, если Достойный юноша покинул бы его в самом начале череды несчастий, а не в ее конце.Автор знает, что поскольку эти несчастья произошли, даже все их последствия окажутся ничем по сравнению с ними. 
Читает Джеми Маффетт

William Shakespeare
 
Sonnet 90
 
Then hate me when thou wilt; if ever, now;
Now, while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss:
Ah, do not, when my heart hath 'scoped this sorrow,
Come in the rearward of a conquer'd woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.
If thou wilt leave me, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of fortune's might,
    And other strains of woe, which now seem woe,
    Compared with loss of thee will not seem so.
 
Уж коль клянешь меня, кляни сейчас,
Сейчас, когда врагами сделав всех на свете,
Я обречен. Как злобная фортуна этим
Меня спешишь прикончить сгоряча.
Молю тебя, клубок моих сердечных бед
Не множь своим решением, как будто
Сырую ночь все длишь дождливым утром,
Продляя череду своих побед.
Не покидай меня в конце, когда
Меня пригнет к земле другое горе.
Пусть меньше боли будет в приговоре,
Что приготовит для меня моя судьба.
    Ничто мне душу рвущие ненастья
    С той жизнью без тебя и тем несчастьем.
 
Январь 2019 г., Нью-Йорк  

Уж если ты разлюбишь - так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!
 
И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром - утром без отрады.
 
Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,
 
Что нет невзгод, а есть одна беда -
Твоей любви лишиться навсегда.
 
Перевод С. Я. Маршака
 
 

Был ли рассказ, только что удостоенный литературной премии, написан Искусственным интеллектом?

Уважаемый литературный журнал опубликовал удостоенный премией короткий рассказ, который, по мнению читателей был написан Искусственным интеллектом. Эксперты в этом не уверены.

Вы можете перевести эту статью, опубликованную в газете The New York Times на русский язык с помощью все того же Искусственного интеллекта. Он как раз для этого и был создан

Как два языка уживаются в одном сознании?

Новое исследование двуязычных людей свидетельствует о том, что один и тот же «лингвистический двигатель» нашего головного мозга может служить движущей силой одновременно нескольких языков

Роберт Фрост: поэзия – это состояние, а не профессия
Роберт Фрост (годы жизни 1874-1963) считается одним из величайших американских поэтов 20-го века. Его поэзию нельзя отнести к какому-то определенному поэтическому течению: в отличие от своих современников Уильяма Карлоса Уильямса (William Carlos Williams) или Уоллеса Стивенса (Wallace Stevens) он не был модернистом, предпочитал более традиционную манеру письма и использовал в своих произведениях прямой и ясный поэтический язык. Его знаменитое высказывание о вольном стихе, так любимом многими поэтами-модернистами: этот стих напоминает игру в теннис с опущенной сеткой.
 
Большинство стихотворений Фроста посвящено окружающей природе, лесам и деревьям – постоянным темам его наиболее значительных и часто включаемых в поэтические антологии произведений (The Road Not Taken – Не пройденная тропинка, Stopping by Woods on aSnowy Evening – Остановка в лесу снежным вечером, Birches - Березы, Tree at My Window – За окнами дерево). Он также автор коротких и сжатых, словно пружина, поэтическихвысказываний, таких, как например, Fire and Ice – Пламя и лед и But Outer Space – И все же пространство.
 
Хотя произведения Фроста тесно связаны с жизнью и ландшафтами Новой Англии и хотя он был поэтом традиционных поэтических форм и размеров и неизменно оставался обособленным от поэтических течений и моды того времени, егонельзя назвать местным поэтом. Он был автором, ищущим и находившим глубокие (часто темные) образы универсальной значимости, поэтом современным в своей приверженности к языку в том виде, в котором этот язык существовал, во всей психологической сложности создаваемых им портретов и степени иронии и неоднозначности своих поэтических напластований.
 
В своем эссе 1970 года под названием The Poetryof Robert Frost (Поэзия Роберта Фроста) поэт Дэниел Хоффман (Daniel Hoffman) описывает ранние работы Фроста, как пуританскую этику, которая удивительным образом стала лиричной и позволила поэту громко заявить о своем собственном восторге жизнью. Называя Фроста американским бардом, Хоффман отмечает, что поэт стал национальным достоянием, национальным поэтом-лауреатом и выдающимся художником в той же литературной традиции, что и Марк Твен - более ранний мастер литературного языка.
 
Роберт Фрост был приглашен прочитать свое стихотворение на инаугурации Джона Ф. Кеннеди в 1961 году. Специально для этого случая  оннаписал короткую поэму For John F. Kennedy HisInauguration (На инаугурацию Джона Ф. Кеннеди), однако, прочитать ее не смог, поскольку яркое солнце создавало сильные блики на глянцевой бумаге, на которой было написано стихотворение. И тогда вместо этого стихотворения Фрост прочел по памяти одно из своих ранних произведений The Gift Outright – Дар Божий, которое, по мнению большинства критиков, является гораздо более сильным и теперь уже прочно связано с инаугурацией Кеннеди.
 
Президент Кеннеди так сказал о поэте: он передал нации всю мощь своей вневременной поэзии, в которой американцы будут всегда черпать наслаждение и понимание. Он видел поэзию, как средство удержания себя от власти. В то время как власть влечет человека к высокомерию, поэзия напоминает о границах, в то время как власть сужает человеческий горизонт, поэзия напоминает о богатстве и разнообразии форм существования, в то время как власть развращает, поэзия очищает.
 
А сам Роберт Фрост как-то образно заметил, что поэзия – это то, что совершенно теряется в переводе.
 
Но все же именно переводы этого великого поэта позволили миллионам иноязычных читателей почувствовать вкус настоящей поэзии.

Robert Frost
Gift Outright
 
The land was ours before we were the land’s
She was our land more than a hundred years
Before we were her people. She was ours
In Massachusetts, in Virginia,
But we were England’s, still colonials,
Possessing what we still were unpossessed by,
Possessed by what we now no more possessed.
Something we were withholding made us weak
Until we found out that it was ourselves
We were withholding from our land of living,
And forthwith found salvation in surrender.
Such as we were we gave ourselves outright
(The deed of gift was many deeds of war)
To the land vaguely realizing westward,
But still unstoried, artless, unenhanced,
Such as she was, such as she will become.
 
Роберт Фрост
Дар Божий*
Земля стала нашей еще до того, как мы стали ее,
Она стала нашей землей более сотни годов
До того, как мы стали народом ее. Она стала нашей
В Виргинии и в Массачусѐтсе,
Но сами мы были британской короны сыны,
Владевшие тем, что не было чьим-то владеньем еще,
Одержимые тем, чем не более одержимы сейчас.
То, что стало добычею нашей, ослабило нас.
И пока не узнали, что это мы сами и есть,
Мы от нашей земли, на которой росли,
Брали, тотчас спасенье в покорности находя.
Такими, какими мы были, мы одарили себя
(Во множество актов войны превращая дарения акт)
Землею, что смутно на запад ползла,
Без прошлого все еще, безыскусна, груба.
Такою, какою была, и такою, что будет еще.
 
Москва, март 2021 г.
 
*Прочитано на инаугурации Президента Дж. Ф. Кеннеди 20 января 1961 года
 
История этого стихотворения по-своему необычна. РобертФрост был приглашен прочитать одно из своихстихотворений на инаугурации Джона Ф. Кеннеди 20 января 1961 года. Ему в тот год исполнялось 86 лет. Однако, когда он вышел к микрофону, готовясь прочитать стихотворение, написанное специально к инаугурации, под названием «На инаугурацию Джона Ф. Кеннеди», яркий солнечный свет ослепил его, и он был не в состоянии прочитать это стихотворение, написанное на бумаге. Вместо этого он прочитал по памяти ранее (в 1930 году) написанное и опубликованное в 1942 году стихотворение «Дар Божий». Большинство критиков сходятся во мнении, что это стихотворение гораздо сильнее написанного по случаю и гораздо более синонимично с инаугурацией Джона Кеннеди – первого американского президента-католика, чьи предки переселились из Ирландии а США в середине 19-го века.
 
В этом стихотворении, состоящим всего из 16 строк, заложен глубочайший смысл недолгой истории Соединенных Штатов - государства, выросшего на чужой земле и выросшего из чужой земли. Земля эта стала нашей(то есть была колонизирована) еще до того, как американские переселенцы из Европы стали ее детьми, как много веков до них стали ее детьми североамериканские индейцы.
 
Роберт Фрост нашел одно удивительное слово, которое объединило все сущее на североамериканском континенте, независимо от расы, происхождения и вероисповедания. Это общее слово земля - та Земля, которая приютила всех прибывших сюда еще до того, как она стала их настоящим домом.

Mending Wall (Ремонт каменной ограды).
Это произведение – о примитивном стремлении человеческих существ пометить свою территорию и их желании окружать заборами свои владения. Сам автор считает такие отметины архаикой, однако герой его стихотворения, напротив, убежден в том, что Goodfences make good neighbors - Добрый забор производит хороших соседей.
Это стихотворение, как сам Фрост указывал на это незадолго до своей смерти, часто неправильно интерпретируется. Но, продолжал он, я храню секрет его истинного значения. Читает Роберт Фрост

Robert Frost
Mending Wall
Something there is that doesn't love a wall,
That sends the frozen-ground-swell under it,
And spills the upper boulders in the sun;
And makes gaps even two can pass abreast.
The work of hunters is another thing:
I have come after them and made repair
Where they have left not one stone on a stone,
But they would have the rabbit out of hiding,
To please the yelping dogs. The gaps I mean,
No one has seen them made or heard them made,
But at spring mending-time we find them there.
I let my neighbor know beyond the hill;
And on a day we meet to walk the line
And set the wall between us once again.
We keep the wall between us as we go.
To each the boulders that have fallen to each.
And some are loaves and some so nearly balls
We have to use a spell to make them balance:
‘Stay where you are until our backs are turned!’
We wear our fingers rough with handling them.
Oh, just another kind of out-door game,
One on a side. It comes to little more:
There where it is we do not need the wall:
He is all pine and I am apple orchard.
My apple trees will never get across
And eat the cones under his pines, I tell him.
He only says, ‘Good fences make good neighbors.’
Spring is the mischief in me, and I wonder
If I could put a notion in his head:
‘Why do they make good neighbors? Isn't it
Where there are cows? But here there are no cows.
Before I built a wall I'd ask to know
What I was walling in or walling out,
And to whom I was like to give offense.
Something there is that doesn't love a wall,
That wants it down.’ I could say ‘Elves’ to him,
But it's not elves exactly, and I'd rather
He said it for himself. I see him there
Bringing a stone grasped firmly by the top
In each hand, like an old-stone savage armed.
He moves in darkness as it seems to me,
Not of woods only and the shade of trees.
He will not go behind his father's saying,
And he likes having thought of it so well
He says again, ‘Good fences make good neighbors.
 
 
Роберт Фрост
Ремонт каменной ограды
Существует ведь что-то, что ненавидит ограды,
Разрывая под ними замерзшую землю,
Валуны оснований бросая на солнечный свет,
Словно снарядами брешь пробивая в их плотных колоннах.
Охотники – О! Это совсем уж другая причина.
Мне приходилось ограду чинить вслед за ними –
Камня на камне они за собой не оставят,
Зайцев гоняя из крохотных ямок и нор,
Чтоб раззадорить визжащих собак. Ох, уж эти проломы!
Никто никогда не видал как, откуда они происходят,
Но весною, когда наступала ремонта пора, было много их.
Я рассказывал это соседу, чья ферма была за холмом.
Как-то вместе прошли с ним вдоль общей ограды,
Ее подправляя на всем протяженьи пути.
Мы шли и булыги упавшие клали на место.
Они угловатыми были - хлеба буханки - и круглыми, словно шары.
И, водружая на место, мы их заклинали:
«Только посмейте скатиться, пока не ушли мы».
И пальцы, ладони грубели от них.
О! Может быть, было это простою дворовой игрою.
Каждый был на своей стороне. Ну, а, может быть, что-то еще.
Но бывали места, где ограда была не нужна.
Там, где сосны соседские были и яблони были мои.
- Яблони ведь не разрушат спокойствия сосен твоих,
Говорил я соседу, - И будут на месте стоять.
А он - мне: «Добрый забор производит хороших соседей».
Весна озорства мне прибавила, я изумился.
А что, если я зароню в нем росточек сомненья:
Так почему производит ограда хороших соседей?
Ладно бы были коровы, но нет их в округе.
Прежде, чем строить ограду, не раз узнавал я,
Что мне впустить или выпустить через нее будет нужно
Или кого я оградою этой обижу.
И существует ли что-то, что ненавидит ограды
И хочет разрушить их. Мог я назвать «это» эльфом,
Хотя, вероятно, не водятся эльфы в природе,
И я предпочел бы, что б сказал себе сам он.
Я вижу, как камни кладет он, булыги тягает
К себе прижимая их крепко руками,
Как первобытный дикарь из огромной пещеры.
Он снует в темноте или это – мое наважденье,
Что из леса растет он и теней деревьев,
Где отцы его, деды и прадеды жили.
И он повторяет заученно снова и снова:
«Добрый забор производит хороших соседей».
Москва, май 2020