Ezra Pound Hugh Selwyn Mauberley
Part I
(Life and Contacts) “Vocat aestus in umbram” Nemesianus Ec. IV.
E. P. ODE POUR L’ÉLECTION DE SON SÉPULCHRE
For three years, out of key with his time,
He strove to resuscitate the dead art
Of poetry; to maintain “the sublime”
In the old sense. Wrong from the start—
No, hardly, but, seeing he had been born
In a half savage country, out of date;
Bent resolutely on wringing lilies from the acorn;
Capaneus; trout for factitious bait:
“Idmen gar toi panth, os eni Troie
Caught in the unstopped ear;
Giving the rocks small lee-way
The chopped seas held him, therefore, that year.
His true Penelope was Flaubert,
He fished by obstinate isles;
Observed the elegance of Circe’s hair
Rather than the mottoes on sun-dials.
Unaffected by “the march of events,”
He passed from men’s memory in l’an trentiesme
De son eage; the case presents
No adjunct to the Muses’ diadem.
II
The age demanded an image
Of its accelerated grimace,
Something for the modern stage,
Not, at any rate, an Attic grace;
Not, not certainly, the obscure reveries
Of the inward gaze;
Better mendacities
Than the classics in paraphrase!
The “age demanded” chiefly a mould in plaster,
Made with no loss of time,
A prose kinema, not, not assuredly, alabaster
Or the “sculpture” of rhyme.
III
The tea-rose, tea-gown, etc.
Supplants the mousseline of Cos,
The pianola “replaces”
Sappho’s barbitos.
Christ follows Dionysus,
Phallic and ambrosial
Made way for macerations;
Caliban casts out Ariel.
All things are a flowing,
Sage Heracleitus says;
But a tawdry cheapness
Shall reign throughout our days.
Even the Christian beauty
Defects—after Samothrace;
We see to kalon
Decreed in the market place.
Faun’s flesh is not to us,
Nor the saint’s vision.
We have the press for wafer;
Franchise for circumcision.
All men, in law, are equals.
Free of Peisistratus,
We choose a knave or an eunuch
To rule over us.
A bright Apollo,
tin andra, tin eroa, tina theon,
What god, man, or hero
Shall I place a tin wreath upon?
IV
These fought, in any case,
and some believing, pro domo, in any case ...
Some quick to arm,
some for adventure,
some from fear of weakness,
some from fear of censure,
some for love of slaughter, in imagination,
learning later ...
some in fear, learning love of slaughter;
Died some pro patria, non dulce non et decor” ...
walked eye-deep in hell
believing in old men’s lies, then unbelieving
came home, home to a lie,
home to many deceits,
home to old lies and new infamy;
usury age-old and age-thick
and liars in public places.
Daring as never before, wastage as never before.
Young blood and high blood,
Fair cheeks, and fine bodies;
fortitude as never before
frankness as never before,
disillusions as never told in the old days,
hysterias, trench confessions,
laughter out of dead bellies.
V
There died a myriad,
And of the best, among them,
For an old bitch gone in the teeth,
For a botched civilization.
Charm, smiling at the good mouth,
Quick eyes gone under earth’s lid,
For two gross of broken statues,
For a few thousand battered books.
Part I
(Life and Contacts) “Vocat aestus in umbram” Nemesianus Ec. IV.
E. P. ODE POUR L’ÉLECTION DE SON SÉPULCHRE
For three years, out of key with his time,
He strove to resuscitate the dead art
Of poetry; to maintain “the sublime”
In the old sense. Wrong from the start—
No, hardly, but, seeing he had been born
In a half savage country, out of date;
Bent resolutely on wringing lilies from the acorn;
Capaneus; trout for factitious bait:
“Idmen gar toi panth, os eni Troie
Caught in the unstopped ear;
Giving the rocks small lee-way
The chopped seas held him, therefore, that year.
His true Penelope was Flaubert,
He fished by obstinate isles;
Observed the elegance of Circe’s hair
Rather than the mottoes on sun-dials.
Unaffected by “the march of events,”
He passed from men’s memory in l’an trentiesme
De son eage; the case presents
No adjunct to the Muses’ diadem.
II
The age demanded an image
Of its accelerated grimace,
Something for the modern stage,
Not, at any rate, an Attic grace;
Not, not certainly, the obscure reveries
Of the inward gaze;
Better mendacities
Than the classics in paraphrase!
The “age demanded” chiefly a mould in plaster,
Made with no loss of time,
A prose kinema, not, not assuredly, alabaster
Or the “sculpture” of rhyme.
III
The tea-rose, tea-gown, etc.
Supplants the mousseline of Cos,
The pianola “replaces”
Sappho’s barbitos.
Christ follows Dionysus,
Phallic and ambrosial
Made way for macerations;
Caliban casts out Ariel.
All things are a flowing,
Sage Heracleitus says;
But a tawdry cheapness
Shall reign throughout our days.
Even the Christian beauty
Defects—after Samothrace;
We see to kalon
Decreed in the market place.
Faun’s flesh is not to us,
Nor the saint’s vision.
We have the press for wafer;
Franchise for circumcision.
All men, in law, are equals.
Free of Peisistratus,
We choose a knave or an eunuch
To rule over us.
A bright Apollo,
tin andra, tin eroa, tina theon,
What god, man, or hero
Shall I place a tin wreath upon?
IV
These fought, in any case,
and some believing, pro domo, in any case ...
Some quick to arm,
some for adventure,
some from fear of weakness,
some from fear of censure,
some for love of slaughter, in imagination,
learning later ...
some in fear, learning love of slaughter;
Died some pro patria, non dulce non et decor” ...
walked eye-deep in hell
believing in old men’s lies, then unbelieving
came home, home to a lie,
home to many deceits,
home to old lies and new infamy;
usury age-old and age-thick
and liars in public places.
Daring as never before, wastage as never before.
Young blood and high blood,
Fair cheeks, and fine bodies;
fortitude as never before
frankness as never before,
disillusions as never told in the old days,
hysterias, trench confessions,
laughter out of dead bellies.
V
There died a myriad,
And of the best, among them,
For an old bitch gone in the teeth,
For a botched civilization.
Charm, smiling at the good mouth,
Quick eyes gone under earth’s lid,
For two gross of broken statues,
For a few thousand battered books.
himself.
Эзра Паунд
Хью Селвин Моберли
(Жизнь и контакты)
“Vocat aestus in umbram”
Nemesianus Ec. IV.1
E. P. ODE POUR L’ÉLECTION DE SON SÉPULCHRE2
Три года, чуждый времени своему,
Он мертвое воскресить пытался искусство
Поэзии, чтоб сохранить ее «величие по уму»
В старом ее значении. Порочно то чувство
С самого было начала. Он был рожден
Старомодным. Решителен в полудикой стране
Кувшинки выращивать из желудей, убежден:
Форель он для несуществующей наживки и Капаней.
“Idmen gar toi panth, os eni Troie3
Пойманный в откупоренном ухе словно,
Давая скалам свободу действия в море,
Он стал заложником его в этот год. Условной
Его Пенелопой Флобер был. В качестве панацеи
Он рыбачил у несговорчивых островов.
Он предпочел элегантность прически Цирцеи
Девизам на циферблатах солнечных тех часов.
«Маршем событий» совсем не затронут,
Он ушел из человеческой памяти l’an trentiesme
De son eage4; Этот случай не из разряда короны
Или Муз коллекции диадем.
II
Время трактует образы. Жестко
Оно для торопливой гримасы.
Более для современных подмостков,
А не для аттической массы.
Не для мечтаний смутных, что лущат
Внутрь направленную пару глаз.
Литературное попрошайничество лучше
Чем классический парафраз!
«Время требует» лепить из гипса. И баста!
Не оставляет времени для натуры.
Кинематографическая проза - не алебастр
Или ритма простого «скульптуры».
III
Чайная роза, платье к чаю
И т. д. вытесняют муслин из Кос,
А пианола собой «заменяет»
Сафо любимые барбатос.
Христос за Дионисием следует,
Фаллический и неземной
Истощению уступая дорогу;
Калибан Ариэля собой.
Извергает. Все течет
И меняется - Гераклит говорит;
Но дешевая мишура
Править останeтся в наши дни.
Даже христианская красота
Самофракией в поединке;
Побеждена to kalon5, и тать
Правит теперь на рынке.
Фавна плоть не про нас,
Не про святое познанье.
У нас для просфоры есть пресс
И право на обрезанье.
Все пред законом равны
И свободны от Писистрата,
Евнуху позволяем или глупцу
Сделаться нашим прелатом.
Аполлон светозарный, он,
tin andra, tin eroa, tina theon6,
Бога ли, человека или героя
Награжу жестяным венцом?
IV
Всяко сражались одни,
и всяко в своих интересах другие верили в это ...
Кто-то рванулся к оружию скоро,
кто-то в далекие странствия,
кто-то от страха совсем ослабел,
кто-то от страха цензуры,
кто-то из обожанья убийства, в образе
осознавая себя позднее ...
кто-то в страхе, осознавая к убийству любовь;
Умер кто-то pro patria, non dulce non et decor”7 ...
в путь отправляясь к аду прикованный взглядом,
веря в ложь стариков и не веря опять,
в дом возвратившись, там, где обман
в дом, где присутствует ложь,
в дом к старой лжи и позору ее;
возраста ростовщики и болезней,
да и в общественных сферах лжецы.
Отважные и расточительные как никогда.
Кровь молодая, упругая кровь,
Свежие губы и молодые тела;
стойкие как никогда
открытые как никогда,
и отрезвленные как никогда до того,
истерии, признанья глубокие,
смех безудержный из смертных утроб.
V
Мириады погибли
И тысячи лучших средь них
За старую сволочь, что просто навязла в зубах,
За мир их, что так безнадежно протух.
И обаяние говорунов,
И быстрые взгляды под веком земли,
За статуй искромсанных дюжины две
И несколько тысяч потрепанных книг
Эзра Паунд
Хью Селвин Моберли
(Жизнь и контакты)
“Vocat aestus in umbram”
Nemesianus Ec. IV.1
E. P. ODE POUR L’ÉLECTION DE SON SÉPULCHRE2
Три года, чуждый времени своему,
Он мертвое воскресить пытался искусство
Поэзии, чтоб сохранить ее «величие по уму»
В старом ее значении. Порочно то чувство
С самого было начала. Он был рожден
Старомодным. Решителен в полудикой стране
Кувшинки выращивать из желудей, убежден:
Форель он для несуществующей наживки и Капаней.
“Idmen gar toi panth, os eni Troie3
Пойманный в откупоренном ухе словно,
Давая скалам свободу действия в море,
Он стал заложником его в этот год. Условной
Его Пенелопой Флобер был. В качестве панацеи
Он рыбачил у несговорчивых островов.
Он предпочел элегантность прически Цирцеи
Девизам на циферблатах солнечных тех часов.
«Маршем событий» совсем не затронут,
Он ушел из человеческой памяти l’an trentiesme
De son eage4; Этот случай не из разряда короны
Или Муз коллекции диадем.
II
Время трактует образы. Жестко
Оно для торопливой гримасы.
Более для современных подмостков,
А не для аттической массы.
Не для мечтаний смутных, что лущат
Внутрь направленную пару глаз.
Литературное попрошайничество лучше
Чем классический парафраз!
«Время требует» лепить из гипса. И баста!
Не оставляет времени для натуры.
Кинематографическая проза - не алебастр
Или ритма простого «скульптуры».
III
Чайная роза, платье к чаю
И т. д. вытесняют муслин из Кос,
А пианола собой «заменяет»
Сафо любимые барбатос.
Христос за Дионисием следует,
Фаллический и неземной
Истощению уступая дорогу;
Калибан Ариэля собой.
Извергает. Все течет
И меняется - Гераклит говорит;
Но дешевая мишура
Править останeтся в наши дни.
Даже христианская красота
Самофракией в поединке;
Побеждена to kalon5, и тать
Правит теперь на рынке.
Фавна плоть не про нас,
Не про святое познанье.
У нас для просфоры есть пресс
И право на обрезанье.
Все пред законом равны
И свободны от Писистрата,
Евнуху позволяем или глупцу
Сделаться нашим прелатом.
Аполлон светозарный, он,
tin andra, tin eroa, tina theon6,
Бога ли, человека или героя
Награжу жестяным венцом?
IV
Всяко сражались одни,
и всяко в своих интересах другие верили в это ...
Кто-то рванулся к оружию скоро,
кто-то в далекие странствия,
кто-то от страха совсем ослабел,
кто-то от страха цензуры,
кто-то из обожанья убийства, в образе
осознавая себя позднее ...
кто-то в страхе, осознавая к убийству любовь;
Умер кто-то pro patria, non dulce non et decor”7 ...
в путь отправляясь к аду прикованный взглядом,
веря в ложь стариков и не веря опять,
в дом возвратившись, там, где обман
в дом, где присутствует ложь,
в дом к старой лжи и позору ее;
возраста ростовщики и болезней,
да и в общественных сферах лжецы.
Отважные и расточительные как никогда.
Кровь молодая, упругая кровь,
Свежие губы и молодые тела;
стойкие как никогда
открытые как никогда,
и отрезвленные как никогда до того,
истерии, признанья глубокие,
смех безудержный из смертных утроб.
V
Мириады погибли
И тысячи лучших средь них
За старую сволочь, что просто навязла в зубах,
За мир их, что так безнадежно протух.
И обаяние говорунов,
И быстрые взгляды под веком земли,
За статуй искромсанных дюжины две
И несколько тысяч потрепанных книг
❤1
1. «Жара зовет нас в тень» Немезианис «Эклога IV»
2. Инициалы Эзры Паунда. Строка взята из Четвёртой Оды IV Книги Пьера Ронсара (Euvres complиtes)
3. Знаем мы всё, что случилось в троянской земле - Гомер, «Одиссея»: XII, 189 (перевод В. Жуковского)
4. В год своего тридцатиоднолетия> Аллюзия на первую строку Le Testament Франсуа Вийона - "Enl'an de mon trentiesme age" (фр).
5. (нравственно-) прекрасное (др. греч)
6. «Какому человеку, какому герою, какому богу». Пиндар, 2-я Олимпийская ода (др. греч.)
7. «Оды» Горация. Ода III.ii.13 - "Dulce et decorum est pro partia mori"
2. Инициалы Эзры Паунда. Строка взята из Четвёртой Оды IV Книги Пьера Ронсара (Euvres complиtes)
3. Знаем мы всё, что случилось в троянской земле - Гомер, «Одиссея»: XII, 189 (перевод В. Жуковского)
4. В год своего тридцатиоднолетия> Аллюзия на первую строку Le Testament Франсуа Вийона - "Enl'an de mon trentiesme age" (фр).
5. (нравственно-) прекрасное (др. греч)
6. «Какому человеку, какому герою, какому богу». Пиндар, 2-я Олимпийская ода (др. греч.)
7. «Оды» Горация. Ода III.ii.13 - "Dulce et decorum est pro partia mori"
У. Шекспир: Глупцам твержу, что времени нетленно действо: умрите для добра, хоть жили для злодейства
Переводы Шекспира являются одним из наиболее убедительных примеров того, что окончательного перевода просто не существует. В Советском Союзе с его почти тотальной декретизацией всех сторон жизни, как правило, первый перевод официально признанного хорошего переводчика декретировался как образец, который улучшению не подлежал. Так произошло, например, с в общем-то неплохим переводом Над пропастью во ржиСэлинджера (J. D. Salinger, The Catcher in the Rye), выполненным известной переводчицей Райт-Ковалевой (причем название романа, переведенное в тон с теперь одному Богу известной аллитерацией переводчика, звучит абсолютно вневременно, поскольку слово catcher(принимающий в бейсболе) звучало бы для советского уха обратным переводом с китайского). Этот перевод был декретирован каноническим, что автоматически означало отказ литературных властей переводить этот роман еще раз. Так и пережил этот перевод распад СССР, падение «железного занавеса» и быструю англиканизацию русского языка, в котором в советское время гамбургер был не гамбургером, а бутербродом с котлетой, а матерный сленг (из которого в основном состоят монологи героя Сэлинджера) в СССР просто отсутствовал как литературный класс.
У переводов Шекспира тоже есть свой канон – переводы С. Я. Маршака. И несмотря на то, что и до него (В. Набоков, В. Брюсов, Б. Пастернак), и после (Б. Кушнер), Шекспир не мог пожаловаться на недостаток русскоязычных переводчиков, переводы его сонетов Маршаком считаются непревзойденной вершиной. Здесь, видимо, сыграли свою роль переводы Маршаком баллад Р. Бернса, одна из которых – The Jolly Beggars: A Cantata - Веселые нищие – известна чуть ли не каждому русскоязычному барду:
Я воспитан был в строю, а испытан я в бою,
Украшает грудь мою много ран.
Этот шрам получен в драке, а другой в лихой атаке
В ночь, когда гремел во мраке барабан.
А другой превратился в современный городской романс из кинофильма Служебный роман:
Моей душе покоя нет,
Весь день я жду кого-то.
Без сна встречаю я рассвет –
И все из-за кого-то.
Маршак прекрасно уловил простой и сжатый, как пружина, ритм Бернса, виртуозно переложив его на такой же экономный в словесном плане русскоязычный эквивалент. И в коллекции переводов сонетов у Маршака тоже есть жемчужины, например, самый знаменитый Сонет 66. Однако в целом в сонетах Шекспира, на мой взгляд, все гораздо сложнее. Сонет в качестве поэтически всеобъемлющей формы можно определить, как мир в миниатюре, а один из наиболее известных исследователей этого жанра Л. Гроссман определил звучание сонета как его высшее поэтическое качество.
И поэтому, при всем моем пиетете по отношению к другим переводчикам Шекспира, я (как и ранее в случае с Диланом Томасом) ощутил некий временной и языковой разрыв между оригиналом и русскоязычным переводом. Здесь также следует отметить, что переводить Шекспира непосредственно с оригинала очень сложно, поскольку его староанглийский соотносится с английским современным примерно так же, как старославянский язык Слова о полку Игореве с языком Пушкина. Пришлось в некоторых случаях обращаться к компетентным англоязычным подстрочникам. Кроме того, скорее на сенсорной, чем на рациональной основе, я изменил рифмовочный рисунок строфы оригинала с 1-3, 2-4 на 1-4, 2-3 (что, кстати, иногда встречается и у Маршака, например, в переводе третьей строфы Сонета 52). Что из этого получилось – судить вам.
Из ста пятидесяти четырех сонетов, отточенных как по ритму, так и структуре поэтических миниатюр, три сонета, словно гадкие утята, выделяются своей нарочитой, словно подчеркнутой автором неправильностью.
Сонет 99 состоит не из четырнадцати, а из пятнадцати строк, причем лишняя пятая строка первой строфы этого сонета рифмуется у автора с первой и третьей строками, а в моем переводе со второй и третьей строками.
Переводы Шекспира являются одним из наиболее убедительных примеров того, что окончательного перевода просто не существует. В Советском Союзе с его почти тотальной декретизацией всех сторон жизни, как правило, первый перевод официально признанного хорошего переводчика декретировался как образец, который улучшению не подлежал. Так произошло, например, с в общем-то неплохим переводом Над пропастью во ржиСэлинджера (J. D. Salinger, The Catcher in the Rye), выполненным известной переводчицей Райт-Ковалевой (причем название романа, переведенное в тон с теперь одному Богу известной аллитерацией переводчика, звучит абсолютно вневременно, поскольку слово catcher(принимающий в бейсболе) звучало бы для советского уха обратным переводом с китайского). Этот перевод был декретирован каноническим, что автоматически означало отказ литературных властей переводить этот роман еще раз. Так и пережил этот перевод распад СССР, падение «железного занавеса» и быструю англиканизацию русского языка, в котором в советское время гамбургер был не гамбургером, а бутербродом с котлетой, а матерный сленг (из которого в основном состоят монологи героя Сэлинджера) в СССР просто отсутствовал как литературный класс.
У переводов Шекспира тоже есть свой канон – переводы С. Я. Маршака. И несмотря на то, что и до него (В. Набоков, В. Брюсов, Б. Пастернак), и после (Б. Кушнер), Шекспир не мог пожаловаться на недостаток русскоязычных переводчиков, переводы его сонетов Маршаком считаются непревзойденной вершиной. Здесь, видимо, сыграли свою роль переводы Маршаком баллад Р. Бернса, одна из которых – The Jolly Beggars: A Cantata - Веселые нищие – известна чуть ли не каждому русскоязычному барду:
Я воспитан был в строю, а испытан я в бою,
Украшает грудь мою много ран.
Этот шрам получен в драке, а другой в лихой атаке
В ночь, когда гремел во мраке барабан.
А другой превратился в современный городской романс из кинофильма Служебный роман:
Моей душе покоя нет,
Весь день я жду кого-то.
Без сна встречаю я рассвет –
И все из-за кого-то.
Маршак прекрасно уловил простой и сжатый, как пружина, ритм Бернса, виртуозно переложив его на такой же экономный в словесном плане русскоязычный эквивалент. И в коллекции переводов сонетов у Маршака тоже есть жемчужины, например, самый знаменитый Сонет 66. Однако в целом в сонетах Шекспира, на мой взгляд, все гораздо сложнее. Сонет в качестве поэтически всеобъемлющей формы можно определить, как мир в миниатюре, а один из наиболее известных исследователей этого жанра Л. Гроссман определил звучание сонета как его высшее поэтическое качество.
И поэтому, при всем моем пиетете по отношению к другим переводчикам Шекспира, я (как и ранее в случае с Диланом Томасом) ощутил некий временной и языковой разрыв между оригиналом и русскоязычным переводом. Здесь также следует отметить, что переводить Шекспира непосредственно с оригинала очень сложно, поскольку его староанглийский соотносится с английским современным примерно так же, как старославянский язык Слова о полку Игореве с языком Пушкина. Пришлось в некоторых случаях обращаться к компетентным англоязычным подстрочникам. Кроме того, скорее на сенсорной, чем на рациональной основе, я изменил рифмовочный рисунок строфы оригинала с 1-3, 2-4 на 1-4, 2-3 (что, кстати, иногда встречается и у Маршака, например, в переводе третьей строфы Сонета 52). Что из этого получилось – судить вам.
Из ста пятидесяти четырех сонетов, отточенных как по ритму, так и структуре поэтических миниатюр, три сонета, словно гадкие утята, выделяются своей нарочитой, словно подчеркнутой автором неправильностью.
Сонет 99 состоит не из четырнадцати, а из пятнадцати строк, причем лишняя пятая строка первой строфы этого сонета рифмуется у автора с первой и третьей строками, а в моем переводе со второй и третьей строками.
👍1
В сонете 126 всего двенадцать строк (отсутствуют последние две строки, являющиеся завершающим катарсисом сонета), а структура сонета представляет собой шесть рифмующихся двустиший, которую я и сохранил в переводе. Однако, на мой взгляд, такая неправильностьнарушила сам ритмический строй сонета, который делает его неповторимым в ряду других поэтических форм, и я позволил себе еще один перевод этого сонета: оставив его двенадцатистрочным, я изменил его структуру, сделав ее аналогичным структуре остальных, правильных, сонетов:
Прелестный друг, твоей достанет власти
Остановить песчинки тех часов.
Твоя краса на чаше времени весов
Сильнее всех твоих любовников напасти.
Природа – разрушенья господин. И потому-то
Она тебя, толкая к верному концу,
Оберегает все ж. Искусство ей к лицу
То время обуздать и победить его минуты.
Но ты, предмет тех вожделений долгих,
Страшись ее. Она отложит смерть,
Но счет не оплатить ей, не суметь –
Она тебя отдаст в оплату долга.
Неправильность Сонета 146 не так очевидна. Хотя он и написан в традиционной для Шекспира форме, многие исследователи его творчества, указывая на структурные недостатки этого сонета, сомневаются даже в самом авторстве Шекспира. По мнению Вендлера (Vendler), это авторство компрометируется тем, что в первых двенадцати строках этого сонета имеется 14 подлежащих и сказуемых – непропорционально большое (по сравнению с другими сонетами) количество, что практически полностью уничтожает его идиоматичность. Кроме того, рифмы сонета «неправильны», создавая ритмическую «какофонию» (в отличие от эвфоничности рифм других сонетов), поскольку реальная «фоничность» рифм достигается быстрее их тетраметричностью, а не пентаметричностью. Ничего не зная об этом до окончания работы над своими переводами, я, тем не менее, скорее на тактильном уровне, почувствовал всю натужность этого сонета, что не могло не сказаться и на переводе.
Определенные неправильности исследователи творчества Шекспира находят и в последних двух сонетах (Сонеты 153 и 154), напрямую связывая их, в отличие от остальных сонетов, с греческой мифологией, а то и просто с копированием двух известных греческих мифов о Купидоне, однако это уже тема для другого романа…
Прелестный друг, твоей достанет власти
Остановить песчинки тех часов.
Твоя краса на чаше времени весов
Сильнее всех твоих любовников напасти.
Природа – разрушенья господин. И потому-то
Она тебя, толкая к верному концу,
Оберегает все ж. Искусство ей к лицу
То время обуздать и победить его минуты.
Но ты, предмет тех вожделений долгих,
Страшись ее. Она отложит смерть,
Но счет не оплатить ей, не суметь –
Она тебя отдаст в оплату долга.
Неправильность Сонета 146 не так очевидна. Хотя он и написан в традиционной для Шекспира форме, многие исследователи его творчества, указывая на структурные недостатки этого сонета, сомневаются даже в самом авторстве Шекспира. По мнению Вендлера (Vendler), это авторство компрометируется тем, что в первых двенадцати строках этого сонета имеется 14 подлежащих и сказуемых – непропорционально большое (по сравнению с другими сонетами) количество, что практически полностью уничтожает его идиоматичность. Кроме того, рифмы сонета «неправильны», создавая ритмическую «какофонию» (в отличие от эвфоничности рифм других сонетов), поскольку реальная «фоничность» рифм достигается быстрее их тетраметричностью, а не пентаметричностью. Ничего не зная об этом до окончания работы над своими переводами, я, тем не менее, скорее на тактильном уровне, почувствовал всю натужность этого сонета, что не могло не сказаться и на переводе.
Определенные неправильности исследователи творчества Шекспира находят и в последних двух сонетах (Сонеты 153 и 154), напрямую связывая их, в отличие от остальных сонетов, с греческой мифологией, а то и просто с копированием двух известных греческих мифов о Купидоне, однако это уже тема для другого романа…
❤1
All World’s Is a Stage
All the world's a stage, And all the men and women merely players; They have their exits and their entrances, And one man in his time plays many parts, His acts being seven ages. At first, the infant, Mewling and puking in the nurse's arms. Then the whining schoolboy, with his satchel And shining morning face, creeping like snail Unwillingly to school. And then the lover, Sighing like furnace, with a woeful ballad Made to his mistress' eyebrow. Then a soldier, Full of strange oaths and bearded like the pard, Jealous in honor, sudden and quick in quarrel, Seeking the bubble reputation Even in the cannon's mouth. And then the justice, In fair round belly with good capon lined, With eyes severe and beard of formal cut, Full of wise saws and modern instances; And so he plays his part. The sixth age shifts Into the lean and slippered pantaloon, With spectacles on nose and pouch on side; His youthful hose, well saved, a world too wide For his shrunk shank, and his big manly voice, Turning again toward childish treble, pipes And whistles in his sound. Last scene of all, That ends this strange eventful history, Is second childishness and mere oblivion, Sans teeth, sans eyes, sans taste, sans everything.
Весь мир – подмостки*
Весь мир - подмостки,
Дамы все и господа – актеры лишь;
У них есть выход свой и свой уход,
И каждый человек за жизнь сыграет множество ролей,
Его игра – семь возрастов. Сначала он – дитя,
Мяукающее и в слюнях у няни на руках.
Затем визгливый школьник со своим портфелем
И с утренним сверкающим лицом улиткою ползет
Так неохотно в школу. Затем возлюбленный,
Пыхтящий словно печка, со своей печальною балладой,
Бровям его хозяйки посвященной. Затем солдат -
Он полон странных клятв, как леопард, обросший бородою,
В чести ревнивый, быстрый и внезапный в ссоре,
Что занят важным, но бессмысленным занятьем
У пушечного самого запала. Затем судья
С округлым животом и каплуном под ним отменным,
С серьезным взглядом, аккуратной бородой,
Пословиц мудрых полон, показательных примеров;
Итак, он роль свою играет, не спеша. Шестая роль -
Вся худоба и шлепанцы, и теплые кальсоны,
С очками на носу и кошельком на кожаных бретельках;
Его игривые чулки почти что новы, но уж слишком велики
Для съежившейся голени его, и глас мужской его
Проделал путь назад в визгливый писк, и в той мелодии
Ребячий слышен свист. Последний акт,
Венчающий ту странную новеллу -
Второе детство, полное забвенье
Без глаз и без зубов, без вкуса. Без всего.
* Монолог Жака из комедии «Как вам это нравится»
Юрмала, декабрь
Весь мир – театр, а люди в нем актеры
Весь мир - театр.
В нём женщины, мужчины - все актёры.
У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий громко на руках у мамки...
Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь,
- Так он играет роль. Шестой же возраст –
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса - кошель,
В штанах, что с юности берёг, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта... А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы –
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.
Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник (1952)
All the world's a stage, And all the men and women merely players; They have their exits and their entrances, And one man in his time plays many parts, His acts being seven ages. At first, the infant, Mewling and puking in the nurse's arms. Then the whining schoolboy, with his satchel And shining morning face, creeping like snail Unwillingly to school. And then the lover, Sighing like furnace, with a woeful ballad Made to his mistress' eyebrow. Then a soldier, Full of strange oaths and bearded like the pard, Jealous in honor, sudden and quick in quarrel, Seeking the bubble reputation Even in the cannon's mouth. And then the justice, In fair round belly with good capon lined, With eyes severe and beard of formal cut, Full of wise saws and modern instances; And so he plays his part. The sixth age shifts Into the lean and slippered pantaloon, With spectacles on nose and pouch on side; His youthful hose, well saved, a world too wide For his shrunk shank, and his big manly voice, Turning again toward childish treble, pipes And whistles in his sound. Last scene of all, That ends this strange eventful history, Is second childishness and mere oblivion, Sans teeth, sans eyes, sans taste, sans everything.
Весь мир – подмостки*
Весь мир - подмостки,
Дамы все и господа – актеры лишь;
У них есть выход свой и свой уход,
И каждый человек за жизнь сыграет множество ролей,
Его игра – семь возрастов. Сначала он – дитя,
Мяукающее и в слюнях у няни на руках.
Затем визгливый школьник со своим портфелем
И с утренним сверкающим лицом улиткою ползет
Так неохотно в школу. Затем возлюбленный,
Пыхтящий словно печка, со своей печальною балладой,
Бровям его хозяйки посвященной. Затем солдат -
Он полон странных клятв, как леопард, обросший бородою,
В чести ревнивый, быстрый и внезапный в ссоре,
Что занят важным, но бессмысленным занятьем
У пушечного самого запала. Затем судья
С округлым животом и каплуном под ним отменным,
С серьезным взглядом, аккуратной бородой,
Пословиц мудрых полон, показательных примеров;
Итак, он роль свою играет, не спеша. Шестая роль -
Вся худоба и шлепанцы, и теплые кальсоны,
С очками на носу и кошельком на кожаных бретельках;
Его игривые чулки почти что новы, но уж слишком велики
Для съежившейся голени его, и глас мужской его
Проделал путь назад в визгливый писк, и в той мелодии
Ребячий слышен свист. Последний акт,
Венчающий ту странную новеллу -
Второе детство, полное забвенье
Без глаз и без зубов, без вкуса. Без всего.
* Монолог Жака из комедии «Как вам это нравится»
Юрмала, декабрь
Весь мир – театр, а люди в нем актеры
Весь мир - театр.
В нём женщины, мужчины - все актёры.
У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий громко на руках у мамки...
Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь,
- Так он играет роль. Шестой же возраст –
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса - кошель,
В штанах, что с юности берёг, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта... А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы –
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.
Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник (1952)
❤1👍1
Сонет 18
Этот сонет является, пожалуй, самым известным сонетом Шекспира или, по крайней мере, самым цитируемым. Онначинается с вопроса: Should I compare thee to a summer’s day? (В переводе: Могу ль сравнить тебя я с летнимветерком?). Ответ на него безусловно положителен, о чем повествуют остальные тринадцать строк сонета. Адресат сонета конечно же лучше, чем самые лучшие летние дни - more lovely and more temperate (в переводе: более красивы и свежи). Наиболее важной является завершающая часть сонета, когда между слушателем и великолепным теплым летним днем проведена самая яркая черта – лето быстротечно и преходяще, но, к счастью для слушателя его (или ее) красота – нет. Его (или ее) лицо (и, может быть, ум) похожи на eternal summer (в переводе: бесконечную красоту). Но почему? Почему слушатель (илислушательница) будут жить вечно? Ну, конечно же потому, что автор написал о нем (или о ней) этот сонет.
William Shakespeare
Sonnet 18
Shall I compare thee to a summer’s day?
Thou art more lovely and more temperate:
Rough winds do shake the darling buds of May,
And summer’s lease hath all too short a date:
Sometime too hot the eye of heaven shines,
And often is his gold complexion dimm’d;
And every fair from fair sometime declines,
By chance or nature’s changing course untrimm’d;
But thy eternal summer shall not fade
Nor lose possession of that fair thou owest;
Nor shall Death brag thou wander’st in his shade,
When in eternal lines to time thou growest:
So long as men can breathe or eyes can see,
So long lives this and this gives life to thee.
Могу ль сравнить тебя я с летним ветерком?
Уступит он тебе в красе и свежести зеленой:
Зимы ветра тревожат майские бутоны,
А лето будет слишком коротко.
Оно бывает обжигающим порой. Быть
Может, золотистое чело его покрыто облаками.
Грубеет красота со временем как камень,
Под тяжким грузом и невзгодами судьбы.
Но бесконечна красота твоя на небесах,
И каждая струна звучит все так же в лире.
И будешь вечна ты в подлунном мире –
Ты просто будешь жить в моих стихах.
Покуда жив хотя б один пиит в подлунном мире том,
Пребудет мой сонет, а ты пребудешь в нем.
Июнь 2018 г., Москва
Сравню ли с летним днем твои черты?
Но ты милей, умеренней и краше.
Ломает буря майские цветы,
И так недолговечно лето наше!
То нам слепит глаза небесный глаз,
То светлый лик скрывает непогода.
Ласкает, нежит и терзает нас
Своей случайной прихотью природа.
А у тебя не убывает день,
Не увядает солнечное лето.
И смертная тебя не скроет тень -
Ты будешь вечно жить в строках поэта.
Среди живых ты будешь до тех пор,
Доколе дышит грудь и видит взор.
Перевод С. Я. Маршака
❤1👍1
Сонет 116
Что такое любовь и что такое нелюбовь? На этот вопрос и пытается ответить автор сонета. Любовь – во-первых это брак – институция, связывающая два любящих сердца. Брачные узы крепки, и никому не позволено бросить своего партнера даже если он и меняется со временем. А еще любовь – звезда в небе, которая ведет суда, затерявшиеся в океане. В отличие от всего сущего только любовь непоколебима. А что такое нелюбовь? А нелюбовь – это то, что не имеет временного измерения.
W. Shakespeare
Sonnet 116
Let me not to the marriage of true minds
Admit impediments. Love is not love
Which alters when it alteration finds,
Or bends with the remover to remove.
O no, it is an ever-fixèd mark
That looks on tempests and is never shaken;
It is the star to every wand'ring bark,
Whose worth’s unknown, although his height be taken.
Love’s not time’s fool, though rosy lips and cheeks
Within his bending sickle’s compass come:
Love alters not with his brief hours and weeks,
But bears it out even to the edge of doom.
If this be error and upon me proved,
I never writ, nor no man ever loved.
Перед союзом двух душевных сил, мой друг,
Позволь признать любви моей границы.
Любви там нет, где ей остановиться
Придется, уж коль не кормится она из наших рук.
О, нет! Нетленная любовь всегда живет
На небесах и сквозь все штормы и ненастья
Она как яркая звезда, что в море от напасти
Суда спасает, глядя вниз с заоблачных высот.
И время не обманет ту любовь. Ему не сметь
Убить ни алых щек ее, ни губ ее багрянец,
И дней коротких и часов поспешный танец
Ее остановить не сможет, даже смерть!
И коль неправда то, я буду посрамлен –
Я не писал тех строк и не был я влюблен.
Февраль 2019 г., Нью-Йорк
Мешать соединенью двух сердец
Я не намерен. Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена.
Любовь - над бурей поднятый маяк,
Не меркнущий во мраке и тумане.
Любовь - звезда, которою моряк
Определяет место в океане.
Любовь - не кукла жалкая в руках
У времени, стирающего розы
На пламенных устах и на щеках,
И не страшны ей времени угрозы.
А если я не прав и лжет мой стих,
То нет любви - и нет стихов моих.
Перевод С. Я. Маршака
Что такое любовь и что такое нелюбовь? На этот вопрос и пытается ответить автор сонета. Любовь – во-первых это брак – институция, связывающая два любящих сердца. Брачные узы крепки, и никому не позволено бросить своего партнера даже если он и меняется со временем. А еще любовь – звезда в небе, которая ведет суда, затерявшиеся в океане. В отличие от всего сущего только любовь непоколебима. А что такое нелюбовь? А нелюбовь – это то, что не имеет временного измерения.
W. Shakespeare
Sonnet 116
Let me not to the marriage of true minds
Admit impediments. Love is not love
Which alters when it alteration finds,
Or bends with the remover to remove.
O no, it is an ever-fixèd mark
That looks on tempests and is never shaken;
It is the star to every wand'ring bark,
Whose worth’s unknown, although his height be taken.
Love’s not time’s fool, though rosy lips and cheeks
Within his bending sickle’s compass come:
Love alters not with his brief hours and weeks,
But bears it out even to the edge of doom.
If this be error and upon me proved,
I never writ, nor no man ever loved.
Перед союзом двух душевных сил, мой друг,
Позволь признать любви моей границы.
Любви там нет, где ей остановиться
Придется, уж коль не кормится она из наших рук.
О, нет! Нетленная любовь всегда живет
На небесах и сквозь все штормы и ненастья
Она как яркая звезда, что в море от напасти
Суда спасает, глядя вниз с заоблачных высот.
И время не обманет ту любовь. Ему не сметь
Убить ни алых щек ее, ни губ ее багрянец,
И дней коротких и часов поспешный танец
Ее остановить не сможет, даже смерть!
И коль неправда то, я буду посрамлен –
Я не писал тех строк и не был я влюблен.
Февраль 2019 г., Нью-Йорк
Мешать соединенью двух сердец
Я не намерен. Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена.
Любовь - над бурей поднятый маяк,
Не меркнущий во мраке и тумане.
Любовь - звезда, которою моряк
Определяет место в океане.
Любовь - не кукла жалкая в руках
У времени, стирающего розы
На пламенных устах и на щеках,
И не страшны ей времени угрозы.
А если я не прав и лжет мой стих,
То нет любви - и нет стихов моих.
Перевод С. Я. Маршака
❤1👍1👏1
Сонет 29
Этот сонет еще один из тех, которые (и это не удивительно!) делают упор на искупляющую силу любви. Начинается он с оплакивания автором своего положения. Он потерян, отринут и отделен от тех, которых он хотел бы узнать. Даже когда автор говорит, его никто не слушает и не слышит. Онявно неудачник. И все же у него на горизонте маячитлюбовь, что может улучшить его перспективу. По крайнеймере он думает, что он словно птица, взлетающая со своих земных несчастий и воспевающая Господа.
Читает Аль Пачино
William Shakespeare
Sonnet 29
When, in disgrace with fortune and men's eyes,
I all alone beweep my outcast state,
And trouble deaf heaven with my bootless cries,
And look upon myself, and curse my fate,
Wishing me like to one more rich in hope,
Featur'd like him, like him with friends possess'd,
Desiring this man's art and that man's scope,
With what I most enjoy contented least;
Yet in these thoughts myself almost despising,
Haply I think on thee, and then my state,
Like to the lark at break of day arising
From sullen earth, sings hymns at heaven's gate;
For thy sweet love remember'd such wealth brings
That then I scorn to change my state with kings.
Когда я перестану милым быть изменчивой фортуне,
Отвергнутый людьми и милостью изгой,
Мне лишь останется глумиться над собой,
Но все стенания мои пребудут втуне.
Хотел бы я надежде потакать,
Хотел бы быть друзьями окруженным
И в этих мыслях пред собою обнаженный
Хотел бы, как и ты, от них свободным стать.
Но, пленник этих дум, в сырой ночи,
Я, может быть, тебя коснусь случайно
Душой – она колечком обручальным
Ввысь воспарит из тех земных пучин.
Мысль о любви твоей мне душу делает теплей
И не нужны тогда мне все награды королей.
Июнь 2018 г., Москва
Когда в раздоре с миром и судьбой,
Припомнив годы, полные невзгод,
Тревожу я бесплодною мольбой
Глухой и равнодушный небосвод
И, жалуясь на горестный удел,
Готов меняться жребием своим
С тем, кто в искусстве больше преуспел,
Богат надеждой и людьми любим, -
Тогда, внезапно вспомнив о тебе,
Я малодушье жалкое кляну,
И жаворонком, вопреки судьбе,
Моя душа несется в вышину.
С твоей любовью, с памятью о ней
Всех королей на свете я сильней.
Перевод С. Я. Маршака
Этот сонет еще один из тех, которые (и это не удивительно!) делают упор на искупляющую силу любви. Начинается он с оплакивания автором своего положения. Он потерян, отринут и отделен от тех, которых он хотел бы узнать. Даже когда автор говорит, его никто не слушает и не слышит. Онявно неудачник. И все же у него на горизонте маячитлюбовь, что может улучшить его перспективу. По крайнеймере он думает, что он словно птица, взлетающая со своих земных несчастий и воспевающая Господа.
Читает Аль Пачино
William Shakespeare
Sonnet 29
When, in disgrace with fortune and men's eyes,
I all alone beweep my outcast state,
And trouble deaf heaven with my bootless cries,
And look upon myself, and curse my fate,
Wishing me like to one more rich in hope,
Featur'd like him, like him with friends possess'd,
Desiring this man's art and that man's scope,
With what I most enjoy contented least;
Yet in these thoughts myself almost despising,
Haply I think on thee, and then my state,
Like to the lark at break of day arising
From sullen earth, sings hymns at heaven's gate;
For thy sweet love remember'd such wealth brings
That then I scorn to change my state with kings.
Когда я перестану милым быть изменчивой фортуне,
Отвергнутый людьми и милостью изгой,
Мне лишь останется глумиться над собой,
Но все стенания мои пребудут втуне.
Хотел бы я надежде потакать,
Хотел бы быть друзьями окруженным
И в этих мыслях пред собою обнаженный
Хотел бы, как и ты, от них свободным стать.
Но, пленник этих дум, в сырой ночи,
Я, может быть, тебя коснусь случайно
Душой – она колечком обручальным
Ввысь воспарит из тех земных пучин.
Мысль о любви твоей мне душу делает теплей
И не нужны тогда мне все награды королей.
Июнь 2018 г., Москва
Когда в раздоре с миром и судьбой,
Припомнив годы, полные невзгод,
Тревожу я бесплодною мольбой
Глухой и равнодушный небосвод
И, жалуясь на горестный удел,
Готов меняться жребием своим
С тем, кто в искусстве больше преуспел,
Богат надеждой и людьми любим, -
Тогда, внезапно вспомнив о тебе,
Я малодушье жалкое кляну,
И жаворонком, вопреки судьбе,
Моя душа несется в вышину.
С твоей любовью, с памятью о ней
Всех королей на свете я сильней.
Перевод С. Я. Маршака
❤1🔥1
Сонет 130
Этот сонет также относится к одним из наиболее популярных. В нем автор сравнивает глаза своей возлюбленной с другими прекрасными вещами. Но это у него не получается, поскольку у нее нет никакого сходства с элементами окружающей природы, на которые указываетавтор. Губы ее поблекли, грудь недостаточно бела, и она ступает не по воздуху, а по земле как если бы она была не богиней, а простой смертной. Шекспир виртуозен в неожиданных концовках сонетов, и данный сонет этоподтверждает. Его любовь может не быть бесшабашно прекрасной, но она делает возлюбленную автора не менее для него желанной и любимой. Дыхание любимой может не пахнуть розами, но любовь от этого не будет слабей.
Читает Стивен Фрай
William Shakespeare
Sonnet 130
My mistress' eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips' red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head;
I have seen roses damasked, red and white,
But no such roses see I in her cheeks;
And in some pérfumes is there more delight
Than in the breath that from my mistress reeks.
I love to hear her speak, yet well I know
That music hath a far more pleasing sound.
I grant I never saw a goddess go;
My mistress, when she walks, treads on the ground.
And yet, by heaven, I think my love as rare
As any she belied with false compare.
Глаза ее не излучают солнца свет,
Коралл краснее, чем ее сухие губы,
И волосы ее черны и грубы,
И грудь темней, чем белый снега цвет.
Белы Дамаска розы и красны,
Но цвета этого я на щеках ее не вижу
И, это я сказав, ее обижу –
Ее дыхание без запаха весны.
Люблю я ей внимать, но также знаю я,
Что музыка полна других мелодий,
Божественная поступь не в ее природе –
Под госпожой моей не стелется земля.
Моя любовь, клянусь, в заветном откровеньи
Редка, как женщина в неправом восхваленьи.
Февраль 2019 г., Нью-Йорк
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.
Перевод С. Я. Маршака
Этот сонет также относится к одним из наиболее популярных. В нем автор сравнивает глаза своей возлюбленной с другими прекрасными вещами. Но это у него не получается, поскольку у нее нет никакого сходства с элементами окружающей природы, на которые указываетавтор. Губы ее поблекли, грудь недостаточно бела, и она ступает не по воздуху, а по земле как если бы она была не богиней, а простой смертной. Шекспир виртуозен в неожиданных концовках сонетов, и данный сонет этоподтверждает. Его любовь может не быть бесшабашно прекрасной, но она делает возлюбленную автора не менее для него желанной и любимой. Дыхание любимой может не пахнуть розами, но любовь от этого не будет слабей.
Читает Стивен Фрай
William Shakespeare
Sonnet 130
My mistress' eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips' red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head;
I have seen roses damasked, red and white,
But no such roses see I in her cheeks;
And in some pérfumes is there more delight
Than in the breath that from my mistress reeks.
I love to hear her speak, yet well I know
That music hath a far more pleasing sound.
I grant I never saw a goddess go;
My mistress, when she walks, treads on the ground.
And yet, by heaven, I think my love as rare
As any she belied with false compare.
Глаза ее не излучают солнца свет,
Коралл краснее, чем ее сухие губы,
И волосы ее черны и грубы,
И грудь темней, чем белый снега цвет.
Белы Дамаска розы и красны,
Но цвета этого я на щеках ее не вижу
И, это я сказав, ее обижу –
Ее дыхание без запаха весны.
Люблю я ей внимать, но также знаю я,
Что музыка полна других мелодий,
Божественная поступь не в ее природе –
Под госпожой моей не стелется земля.
Моя любовь, клянусь, в заветном откровеньи
Редка, как женщина в неправом восхваленьи.
Февраль 2019 г., Нью-Йорк
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.
Перевод С. Я. Маршака
❤2
Сонет 27
Этот сонет является неотвязным описанием умственного иэмоционального беспокойства. В четырнадцати его строкахавтор словно борется со своими мыслями о потерянной любви, которая по какой-то неизвестной причине находится далеко от него. Для сравнения любви с религиозным обожанием Шекспир использует такие запоминающиесясловосочетания как zealous pilgrimage (в переводе: незрячий взор). Последние две строки сонета буквально пронизывают читателя. Сонет оканчивается декларацией того, что автор не может найти себе или ему (ей) успокоение. Пустота, возникающая с концом последней строки, несет с собой усталость и изнуренное благоговение.
Читает Розамунд Пайк
William Shakespeare
Sonnet 27
Weary with toil, I haste me to my bed,
The dear repose for limbs with travel tired;
But then begins a journey in my head,
To work my mind, when body's work's expired:
For then my thoughts (from far where I abide)
Intend a zealous pilgrimage to thee,
And keep my drooping eyelids open wide,
Looking on darkness which the blind do see:
Save that my soul's imaginary sight
Presents thy shadow to my sightless view,
Which, like a jewel hung in ghastly night,
Makes black night beauteous and her old face new.
Lo, thus, by day my limbs, by night my mind,
For thee, and for myself, no quiet find.
Меня, усталостью томимого, влечет
В постель, что может упокоить члены.
И в тот же миг мой мозг разгоряченный
Меня в другое странствие зовет.
В пути, что далеко от дома, там, где ты
Незрячий взор распахнут мой широко.
Я всматриваюсь в темень. Одиноко
Глазам моим от этой темноты.
Мое воображенье в помощь им
Баюкает твой образ на ладони –
Он как алмаз на темном небосклоне,
И возраст ночи стал неуловим.
Смотри! Твой образ тело бренное мое
Терзает днем, а ночью мозг, как острие.
Июнь 2018 г., Москва
Трудами изнурен, хочу уснуть,
Блаженный отдых обрести в постели.
Но только лягу, вновь пускаюсь в путь -
В своих мечтах - к одной и той же цели.
Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигрима,
И, не смыкая утомленных глаз,
Я вижу тьму, что и слепому зрима.
Усердным взором сердца и ума
Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.
И кажется великолепной тьма,
Когда в нее ты входишь светлой тенью.
Мне от любви покоя не найти.
И днем и ночью - я всегда в пути.
Перевод С. Я. Маршака
Этот сонет является неотвязным описанием умственного иэмоционального беспокойства. В четырнадцати его строкахавтор словно борется со своими мыслями о потерянной любви, которая по какой-то неизвестной причине находится далеко от него. Для сравнения любви с религиозным обожанием Шекспир использует такие запоминающиесясловосочетания как zealous pilgrimage (в переводе: незрячий взор). Последние две строки сонета буквально пронизывают читателя. Сонет оканчивается декларацией того, что автор не может найти себе или ему (ей) успокоение. Пустота, возникающая с концом последней строки, несет с собой усталость и изнуренное благоговение.
Читает Розамунд Пайк
William Shakespeare
Sonnet 27
Weary with toil, I haste me to my bed,
The dear repose for limbs with travel tired;
But then begins a journey in my head,
To work my mind, when body's work's expired:
For then my thoughts (from far where I abide)
Intend a zealous pilgrimage to thee,
And keep my drooping eyelids open wide,
Looking on darkness which the blind do see:
Save that my soul's imaginary sight
Presents thy shadow to my sightless view,
Which, like a jewel hung in ghastly night,
Makes black night beauteous and her old face new.
Lo, thus, by day my limbs, by night my mind,
For thee, and for myself, no quiet find.
Меня, усталостью томимого, влечет
В постель, что может упокоить члены.
И в тот же миг мой мозг разгоряченный
Меня в другое странствие зовет.
В пути, что далеко от дома, там, где ты
Незрячий взор распахнут мой широко.
Я всматриваюсь в темень. Одиноко
Глазам моим от этой темноты.
Мое воображенье в помощь им
Баюкает твой образ на ладони –
Он как алмаз на темном небосклоне,
И возраст ночи стал неуловим.
Смотри! Твой образ тело бренное мое
Терзает днем, а ночью мозг, как острие.
Июнь 2018 г., Москва
Трудами изнурен, хочу уснуть,
Блаженный отдых обрести в постели.
Но только лягу, вновь пускаюсь в путь -
В своих мечтах - к одной и той же цели.
Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигрима,
И, не смыкая утомленных глаз,
Я вижу тьму, что и слепому зрима.
Усердным взором сердца и ума
Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.
И кажется великолепной тьма,
Когда в нее ты входишь светлой тенью.
Мне от любви покоя не найти.
И днем и ночью - я всегда в пути.
Перевод С. Я. Маршака
❤1
Сонет 134
Этот сонет принадлежит к той части корпуса сонетов, вкоторой продолжается комментирование dark lady (темнойбарышни) и ее влияния на автора. Это не просто его тело, которым она владеет, но и его муза. И это делает созиданиеневозможным для него. Она словно душит его творчество, но он ничего не может с собой поделать, так она егофизически возбуждает. Местоимением он в тексте сонетаобозначено сексуальное влечение автора, от которого он неможет себя отделить и в котором словно замурована его муза. Он словно внутри порочного круга, созданного егослабостями. Он умоляет темную барышню отпустить его, прекрасно понимая, что будет возвращаться к ней снова иснова. Читает Джеми Маффетт
William Shakespeare
Sonnet 134
So now I have confessed that he is thine,
And I myself am mortgaged to thy will,
Myself I’ll forfeit, so that other mine
Thou wilt restore to be my comfort still.
But thou wilt not, nor he will not be free,
For thou art covetous, and he is kind.
He learned but surety-like to write for me,
Under that bond that him as fast doth bind.
The statute of thy beauty thou wilt take,
Thou usurer, that put’st forth all to use,
And sue a friend came debtor for my sake;
So him I lose through my unkind abuse.
Him have I lost; thou hast both him and me;
He pays the whole, and yet am I not free.
Я признаю, что весь он твой теперь,
И я в твоей неразделенной власти.
Я подчинил себя, чтоб избежать напасти,
Чтоб он вернулся – не закрыта эта дверь.
Но все это не так, хоть он свобод не чуждый,
Ведь жаден ты, а он добрей других.
Он стал писать, чтоб груз долгов моих
Мне облегчить. В том сила нашей дружбы.
Вкусить плоды своей порочной красоты
Ты, ростовщик, сумеешь. С выгодой своею
Его судить ты будешь. Он же не посмеет
Тебе перечить – с этих пор его хозяин ты.
Я потерял его. Он господин теперь и твой, и мой.
Он оплатил весь долг, а я теперь изгой.
Февраль 2019 г., Нью-Йорк
Итак, он твой. Теперь судьба моя
Окажется заложенным именьем,
Чтоб только он - мое второе "я" -
По-прежнему служил мне утешеньем.
Но он не хочет и не хочешь ты.
Ты не отдашь его корысти ради.
А он из бесконечной доброты
Готов остаться у тебя в закладе.
Он поручитель мой и твой должник.
Ты властью красоты своей жестокой
Преследуешь его, как ростовщик,
И мне грозишь судьбою одинокой.
Свою свободу отдал он в залог,
Но мне свободу возвратить не мог!
Перевод С. Я. Маршака
Этот сонет принадлежит к той части корпуса сонетов, вкоторой продолжается комментирование dark lady (темнойбарышни) и ее влияния на автора. Это не просто его тело, которым она владеет, но и его муза. И это делает созиданиеневозможным для него. Она словно душит его творчество, но он ничего не может с собой поделать, так она егофизически возбуждает. Местоимением он в тексте сонетаобозначено сексуальное влечение автора, от которого он неможет себя отделить и в котором словно замурована его муза. Он словно внутри порочного круга, созданного егослабостями. Он умоляет темную барышню отпустить его, прекрасно понимая, что будет возвращаться к ней снова иснова. Читает Джеми Маффетт
William Shakespeare
Sonnet 134
So now I have confessed that he is thine,
And I myself am mortgaged to thy will,
Myself I’ll forfeit, so that other mine
Thou wilt restore to be my comfort still.
But thou wilt not, nor he will not be free,
For thou art covetous, and he is kind.
He learned but surety-like to write for me,
Under that bond that him as fast doth bind.
The statute of thy beauty thou wilt take,
Thou usurer, that put’st forth all to use,
And sue a friend came debtor for my sake;
So him I lose through my unkind abuse.
Him have I lost; thou hast both him and me;
He pays the whole, and yet am I not free.
Я признаю, что весь он твой теперь,
И я в твоей неразделенной власти.
Я подчинил себя, чтоб избежать напасти,
Чтоб он вернулся – не закрыта эта дверь.
Но все это не так, хоть он свобод не чуждый,
Ведь жаден ты, а он добрей других.
Он стал писать, чтоб груз долгов моих
Мне облегчить. В том сила нашей дружбы.
Вкусить плоды своей порочной красоты
Ты, ростовщик, сумеешь. С выгодой своею
Его судить ты будешь. Он же не посмеет
Тебе перечить – с этих пор его хозяин ты.
Я потерял его. Он господин теперь и твой, и мой.
Он оплатил весь долг, а я теперь изгой.
Февраль 2019 г., Нью-Йорк
Итак, он твой. Теперь судьба моя
Окажется заложенным именьем,
Чтоб только он - мое второе "я" -
По-прежнему служил мне утешеньем.
Но он не хочет и не хочешь ты.
Ты не отдашь его корысти ради.
А он из бесконечной доброты
Готов остаться у тебя в закладе.
Он поручитель мой и твой должник.
Ты властью красоты своей жестокой
Преследуешь его, как ростовщик,
И мне грозишь судьбою одинокой.
Свою свободу отдал он в залог,
Но мне свободу возвратить не мог!
Перевод С. Я. Маршака
❤1
Сонет 129
Этот сонет, который можно по-настоящему назвать лукавым, сделал своим основным лейтмотивом похоть. Похоть же – манифестация будущих и прошлых вожделений. Она и хороша, и плоха одновременно, она – и сожаление, и триумф. Она perjured, murderous bloody (в переводе: неверна, груба, кровава). Она – то, что ненавидят, достигнув. Автор уверен, что весь мир оповещен о том, чтолюбовники знают: похоть – это то, что существует одновременно в настоящем, прошлом и будущем.
Читает Ральф Феннес
Этот сонет, который можно по-настоящему назвать лукавым, сделал своим основным лейтмотивом похоть. Похоть же – манифестация будущих и прошлых вожделений. Она и хороша, и плоха одновременно, она – и сожаление, и триумф. Она perjured, murderous bloody (в переводе: неверна, груба, кровава). Она – то, что ненавидят, достигнув. Автор уверен, что весь мир оповещен о том, чтолюбовники знают: похоть – это то, что существует одновременно в настоящем, прошлом и будущем.
Читает Ральф Феннес