Ezra Pound
L’Art
Green arsenic smeared on an egg-white cloth, Crushed strawberries! Come, let us feast our eyes.
 
 
Эзра Паунд
L’Art
 
Зеленый мышьяк на белково-белом холсте
Клубники раздавленной цвет!
Что за обжорство пришельцам-глазам.
 
Москва, декабрь 2020 г.

Стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Озерный остров Иннесфри»

William Yeats The Lake Isle of Innisfree
I will arise and go now, and go to Innisfree, And a small cabin build there, of clay and wattles made; Nine bean-rows will I have there, a hive for the honey-bee, And live alone in the bee-loud glade.
And I shall have some peace there, for peace comes dropping slow, Dropping from the veils of the morning to where the cricket sings; There midnight’s all a glimmer, and noon a purple glow, And evening full of the linnet’s wings.
I will arise and go now, for always night and day I hear lake water lapping with low sounds by the shore; While I stand on the roadway, or on the pavements grey, I hear it in the deep heart’s core.
 
Уильям Йейтс Озерный остров Иннисфри
Я встану, пойду и достигну острова Иннисфри. В маленькой мазанке из лозняка и глины - Гнездо пчелиное под стропилами, девять рядов бобин - Буду в гудении жить пчелином.
 
По каплям, медленно, будет ко мне приходить покой От утренних покрывал и кузнечика песен коротких. Полночь – света мерцанье, полдень - яркий сиреневый зной,
Вечер полный крылами чечетки.
 
Я встану, пойду и отныне буду – и ночью, и днем Слышать волн перехлест с низким гулом о берег. И когда я стою на дорожном въезде, что камнем мощен,
Слышу моря рокот, что сердцу оберег.

Москва, ноябрь 2020 г.

Ezra Pound
A Pact
 
I make truce with you, Walt Whitman— I have detested you long enough. I come to you as a grown child Who has had a pig-headed father; I am old enough now to make friends. It was you that broke the new wood, Now is a time for carving. We have one sap and one root— Let there be commerce between us.
 
 
Эзра Паунд Соглашение
Я заключаю перемирие с тобой, Уолт Уитмен — Я слишком долго не терпел тебя. Теперь к тебе пришел я – выросший ребенок -
Достойный сын упрямого отца; Я слишком стар сейчас, чтоб заводить друзей. Ты первым был, кто древо посадил, А ныне время для резной работы. У нас с тобой и сок один, и корень — Так пусть меж нами будет соглашенье.
Москва, декабрь 2020 г.

The River-Merchant’s Wife: A Letter (Жена речного торговца: письмо).
Стихотворение, написанное в форме письма, описывает взаимоотношения между шестнадцатилетней девушкой и ее мужем-торговцем. В первой строфе дается описание начала этих отношений. Затем идет описание следующих за этим лет и нескольких последних часов, которые супружеская пара проводит вместе. Живая манера изложения позволяет читателю получить ясное представление о их взаимоотношениях. Автором стихотворения является молодая жена.  Она начинает повествование, объясняя читателю, что вышла замуж в четырнадцатилетнем возрасте. В то время она была замкнутой, нервной девушкой, но с возрастом к ней пришла любовь к своему мужу – любовь эта росла с годами и теперь, когда ее муж далеко, она живет надеждой на скорую встречу с ним.
Читает Джуди Фостер

Ezra Pound The River-Merchant’s Wife: A Letter
After Li Po
While my hair was still cut straight across my forehead
I played about the front gate, pulling flowers.
You came by on bamboo stilts, playing horse,
You walked about my seat, playing with blue plums.
And we went on living in the village of Chōkan:
Two small people, without dislike or suspicion.
At fourteen I married My Lord you.
I never laughed, being bashful.
Lowering my head, I looked at the wall.
Called to, a thousand times, I never looked back.
 
At fifteen I stopped scowling,
I desired my dust to be mingled with yours
Forever and forever, and forever.
Why should I climb the look out?
 
At sixteen you departed
You went into far Ku-tō-en, by the river of swirling eddies,
And you have been gone five months.
The monkeys make sorrowful noise overhead.
 
You dragged your feet when you went out.
By the gate now, the moss is grown, the different mosses,
Too deep to clear them away!
The leaves fall early this autumn, in wind.
The paired butterflies are already yellow with August
Over the grass in the West garden;
They hurt me.
I grow older.
If you are coming down through the narrows of the river Kiang,
Please let me know beforehand,
And I will come out to meet you
As far as Chō-fū-Sa.

Эзра Паунд Жена речного торговца: письмо
 
По мотивам Ли По
 
Тогда я еще носила короткую челку на лбу.
И играла у наших ворот, собирая цветы. Ну, а ты
На бамбуковых появился ходулях, изображая коня,
С горстью слив голубых где-то рядом гулял.
Мы отправились жить в деревушку Чокан –
Два простых человека без неприязни и подозрений глухих.
Я с тобой обручилась в четырнадцать, мой господин.
Я была тогда робкая и, никогда не смеясь,
Глядела на стену, и голову наклонив, никогда
Не смотрела назад, хоть меня окликали по тысяче раз.
 
А в пятнадцать мой взгляд подобрел,
Я желала, чтоб прах мой смешался с твоим
Навсегда, навсегда, навсегда.
Так чего же мне надо бояться сейчас?
 
А в шестнадцать я потеряла тебя.
Ты уехал так далеко, в Ку-то-ен, рядом с грозно бурлящей рекой.
Тебя не было целых пять месяцев. И
Мартышки кричали так скорбно над головой.
 
Уезжал ты совсем неохотно.
Теперь у ворот только мох, много мхов,
Так они разрослись, что не выдрать никак!
Ранний был листопад в эту осень на стылом ветру.
Пары бабочек к августу желтым пятном
На траве в старом западном сада крыле
Больно делают мне.
Я состарилась так.
Но уж если воротишься ты, стремнину Киянг
Переплыв, дай мне знать наперед,
И я выйду, чтоб встретить тебя,
Много миль прошагав к Чо-фу-Са.

Москва, декабрь 2020 г.

Salutation (Приветствие)  
В этом, состоящем из десяти строк стихотворении автор описывает богатых, бесконечно самоуверенных, и сравнивает их жизнь с жизнью рыбаков и их семей. Последние, как и может ожидать читатель гораздо счастливее первых. Герой описывает неопрятную жизнь этих бедных семей и наслаждение, получаемое ими от таких простых вещей, как завтрак на свежем воздухе под теплым солнцем.  

Стихотворение завершается прекрасной метафорой счастливой жизни  - И рыба резвится в воде, не ведая, что такое одежда.
Читает Михаил Вассерман

Ezra Pound Salutation
O generation of the thoroughly smug
  and thoroughly uncomfortable,
I have seen fishermen picnicking in the sun,
I have seen them with untidy families,
I have seen their smiles full of teeth
  and heard ungainly laughter.
And I am happier than you are,
And they were happier than I am;
And the fish swim in the lake
  and do not even own clothing.
 
Эзра Паунд
Приветствие
О, поколение бесконечно самоуверенных
  и неустроенных бесконечно,
Я наблюдал рыбаков под солнцем на пикнике,
Я наблюдал их совсем неопрятные семьи,
Я наблюдал их улыбки, полные крепких зубов,
  и слышал смешок неуклюжий.
И счастлив я больше, чем ты,
И они были счастливы больше, чем я;
И рыба резвится в воде,
  не ведая, что такое одежда.

Москва, декабрь 2020 г.

The Encounter (Встреча)
В этом стихотворении Паунд в своей характерной манере создает запоминающийся образ – короткую встречу с женщиной. Сцена встречи, описанная в пяти строчках, сама по себе довольно проста, но в силу виртуозного владения автора языком, оставляет любителям поэзии богатую почву для размышления. Ушел ли автор со встречи вместе со своей новой знакомой? Какие отношения у них завязались и какие могли бы завязаться? И здесь можно задаться вопросом: что означает новая мораль в свете архетипически деликатной манеры Паунда в описании женщины?
Читает Михаил Вассерман

Ezra Pound
The Encounter

All the while they were talking the new morality
Her eyes explored me.
And when I rose to go
Her fingers were like the tissue
Of a Japanese paper napkin.

Эзра Паунд

Встреча
Все время, пока они новую обсуждали мораль,
ее глаза изучали меня.
И когда я поднялся, чтобы уйти,
Пальцы стали ее словно тончайшая
Ткань японской бумажной салфетки.

3. Hugh Selwyn Mauberley (Хью Селвин Маберли)
Части I-V
Опубликованная в 1920 году (за два года до выхода в свет эпохальной поэмы Т. С. Элиота Waste Land (Потерянная земля), эта длинная модернистская поэма, по выражению самого Паунда, стала своеобразным прощанием с Лондоном. Она также – пассионарное воззвание против консьюмеризма, коммерциализации искусства и попыткой поэтического самовыражения перед самым началом Второй мировой войны, не говоря уже о потерпевших неудачу художественных движенияхпоследней декады 19-века.
Паунд объяснял свой подход к созданию драматического поэтического произведения в письме к своему другу Уильяму Карлосу Уильямсу (William Carlos Williams), который сам стал известным поэтом-модернистом, но по другую сторону Атлантики. Для Паунда драматическое поэтическое произведение заключалось в отображении интересного емугероя обычно тогда, когда он поёт, занимается самоанализом или в момент прозрения.
Литературный критик Ф. Р. Ливис (F. R. Leavis) отмечал, что поэма стала не только суммацией индивидуальной человеческой жизни, но и отражением суетности современной культуры и отсутствием видения будущего. По мнению Ливиса другим важным лейтмотивом поэмы является потеря связи между современным миром и художником. Поэма провозглашает бездомность художника и его творческую усталость, сравнивая ее с усталостью романтического направления английской поэзии в начале 20-го века. Поэзия нуждается в реинкарнации, и никто – даже сам Паунд – не знает, что надо для этого сделать.
Читает Эзра Паунд

Ezra Pound Hugh Selwyn Mauberley
Part I
 
(Life and Contacts)                “Vocat aestus in umbram”                                                            Nemesianus Ec. IV.
E. P. ODE POUR L’ÉLECTION DE SON SÉPULCHRE
  
For three years, out of key with his time,
He strove to resuscitate the dead art
Of poetry; to maintain “the sublime”
In the old sense. Wrong from the start—
 
No, hardly, but, seeing he had been born
In a half savage country, out of date;
Bent resolutely on wringing lilies from the acorn;
Capaneus; trout for factitious bait:
 
“Idmen gar toi panth, os eni Troie
Caught in the unstopped ear;
Giving the rocks small lee-way
The chopped seas held him, therefore, that year.
 
His true Penelope was Flaubert,
He fished by obstinate isles;
Observed the elegance of Circe’s hair
Rather than the mottoes on sun-dials.
 
Unaffected by “the march of events,”
He passed from men’s memory in l’an trentiesme
De son eage; the case presents
No adjunct to the Muses’ diadem.
 
II
The age demanded an image
Of its accelerated grimace,
Something for the modern stage,
Not, at any rate, an Attic grace;
 
Not, not certainly, the obscure reveries
Of the inward gaze;
Better mendacities
Than the classics in paraphrase!
 
The “age demanded” chiefly a mould in plaster,
Made with no loss of time,
A prose kinema, not, not assuredly, alabaster
Or the “sculpture” of rhyme.
III
The tea-rose, tea-gown, etc.
Supplants the mousseline of Cos,
The pianola “replaces”
Sappho’s barbitos.
 
Christ follows Dionysus,
Phallic and ambrosial
Made way for macerations;
Caliban casts out Ariel.
 
All things are a flowing,
Sage Heracleitus says;
But a tawdry cheapness
Shall reign throughout our days.
 
Even the Christian beauty
Defects—after Samothrace;
We see to kalon
Decreed in the market place.
 
Faun’s flesh is not to us,
Nor the saint’s vision.
We have the press for wafer;
Franchise for circumcision.
 
All men, in law, are equals.
Free of Peisistratus,
We choose a knave or an eunuch
To rule over us.
 
A bright Apollo,
 
tin andra, tin eroa, tina theon,
What god, man, or hero
Shall I place a tin wreath upon?
 
IV
These fought, in any case,
and some believing, pro domo, in any case ...
 
Some quick to arm,
some for adventure,
some from fear of weakness,
some from fear of censure,
some for love of slaughter, in imagination,
learning later ...
some in fear, learning love of slaughter;
Died some pro patria, non dulce non et decor” ... 
 
walked eye-deep in hell
believing in old men’s lies, then unbelieving
came home, home to a lie,
home to many deceits,
home to old lies and new infamy;
 
usury age-old and age-thick
and liars in public places.
 
Daring as never before, wastage as never before.
Young blood and high blood,
Fair cheeks, and fine bodies;
 
fortitude as never before
 
frankness as never before,
disillusions as never told in the old days,
hysterias, trench confessions,
laughter out of dead bellies.
 
V
There died a myriad,
And of the best, among them,
For an old bitch gone in the teeth,
For a botched civilization.
 
Charm, smiling at the good mouth,
Quick eyes gone under earth’s lid,
 
For two gross of broken statues,
For a few thousand battered books.