Sonnet 21 (Сонет 21)
Этот сонет посвящен сэру Сириаку Скиннеру(Cyriack Skinner), внуку Сэра Эдварда Коука (SirEdward Coke), служившего Председателем суда Общих тяжб суда Королевской скамьи в 1613-16 гг., автора знаменитого Института Британского права. Скиннер был читателем произведений Мильтона и его секретарем. Сонет повторяет Оды Горация, в которых автор советует своему другу выбрать отдых вместо занятий, поскольку молодость слишком быстротечна. Читает Питер Скотт
Этот сонет посвящен сэру Сириаку Скиннеру(Cyriack Skinner), внуку Сэра Эдварда Коука (SirEdward Coke), служившего Председателем суда Общих тяжб суда Королевской скамьи в 1613-16 гг., автора знаменитого Института Британского права. Скиннер был читателем произведений Мильтона и его секретарем. Сонет повторяет Оды Горация, в которых автор советует своему другу выбрать отдых вместо занятий, поскольку молодость слишком быстротечна. Читает Питер Скотт
John Milton
Sonnet 21
Cyriak, whose grandsire on the royal bench
Of British Themis, with no mean applause,
Pronounced, and in his volumes taught, our laws,
Which others at their bar so often wrench,
To-day deep thoughts resolve with me to drench
In mirth that after no repenting draws;
Let Euclid rest, and Archimedes pause,
And what the Swede intend, and what the French.
To measure life learn thou betimes, and know
Toward solid good what leads the nearest way;
For other things mild Heaven a time ordains,
And disapproves that care, though wise in show,
That with superfluous burden loads the day,
And, when God sends a cheerful hour, refrains.
Джон Мильтон
Сонет 21
Сирьяк1, чей предок на скамье судебной оной
Богини Альбиона без оваций, как праща,
Провозглашал и разъяснял законы,
Что прочие под мантией судебной извращать
Не упускали случай. Мысль моя к счастливому концу
Стремилась. И, в весельи сбросив покаянье бед,
Пусть отдохнет Эвклид2 и смолкнет Архимед
И что намеревался сделать швед3 или француз.
Жизнь изучив и с опытом познав,
Ты выбрал самый близкий путь к благодеянью,
А для другого Небеса зачтут с широкого плеча4,
Осудят тщанье, что как полная казна
Вам выю пригибает к подаянью…
Ты воздержись, коль шлет Господь счастливый час.
1 Сириэк Скиннер (Cyriack Skinner) был внуком Сэра Эдварда Коука (Sir Edward Coke), служившего Председателем суда Общих тяжб суда Королевской скамьи в 1613-16 гг., автора знаменитого Институты Британского права. Он был читателем произведений Мильтона и его секретарем. 2 Сириэк Скиннер, вероятно, познакомился с древними математиками будучи учеником школы Мильтона на улице Алдерсгейт (AldersgateStreet). 3 Изучение Сириэком Скиннером международной политики могло вызвать его интерес к антипольской кампании шведского короля Чарльза Х в 1655 г. Сонет повторяет Оды Горация 2.11.1-6 и 3.8.17, в которых автор советует своему другу выбрать отдых вместо занятий, поскольку молодость слишком быстротечна. 4 "Каждому овощу свое время." (Экклезиаст 3:1)
Москва, февраль 2021 г.
Sonnet 21
Cyriak, whose grandsire on the royal bench
Of British Themis, with no mean applause,
Pronounced, and in his volumes taught, our laws,
Which others at their bar so often wrench,
To-day deep thoughts resolve with me to drench
In mirth that after no repenting draws;
Let Euclid rest, and Archimedes pause,
And what the Swede intend, and what the French.
To measure life learn thou betimes, and know
Toward solid good what leads the nearest way;
For other things mild Heaven a time ordains,
And disapproves that care, though wise in show,
That with superfluous burden loads the day,
And, when God sends a cheerful hour, refrains.
Джон Мильтон
Сонет 21
Сирьяк1, чей предок на скамье судебной оной
Богини Альбиона без оваций, как праща,
Провозглашал и разъяснял законы,
Что прочие под мантией судебной извращать
Не упускали случай. Мысль моя к счастливому концу
Стремилась. И, в весельи сбросив покаянье бед,
Пусть отдохнет Эвклид2 и смолкнет Архимед
И что намеревался сделать швед3 или француз.
Жизнь изучив и с опытом познав,
Ты выбрал самый близкий путь к благодеянью,
А для другого Небеса зачтут с широкого плеча4,
Осудят тщанье, что как полная казна
Вам выю пригибает к подаянью…
Ты воздержись, коль шлет Господь счастливый час.
1 Сириэк Скиннер (Cyriack Skinner) был внуком Сэра Эдварда Коука (Sir Edward Coke), служившего Председателем суда Общих тяжб суда Королевской скамьи в 1613-16 гг., автора знаменитого Институты Британского права. Он был читателем произведений Мильтона и его секретарем. 2 Сириэк Скиннер, вероятно, познакомился с древними математиками будучи учеником школы Мильтона на улице Алдерсгейт (AldersgateStreet). 3 Изучение Сириэком Скиннером международной политики могло вызвать его интерес к антипольской кампании шведского короля Чарльза Х в 1655 г. Сонет повторяет Оды Горация 2.11.1-6 и 3.8.17, в которых автор советует своему другу выбрать отдых вместо занятий, поскольку молодость слишком быстротечна. 4 "Каждому овощу свое время." (Экклезиаст 3:1)
Москва, февраль 2021 г.
Сонет 23: Methought I Saw My Late Espousèd Saint(Мне показалось, ангел - мой хранитель верный)
Одно из наиболее красивых поэтических произведений повествует о смерти жены поэта. Этот сонет нравится не всем - например, один из критиков, Сэмуель Джонсон, отзывался о нем достаточно пренебрежительно. В сонете рассказывается о смерти второй жены Мильтона, Катрин Вудкок, которая умерла при родах дочери в 1658 г. (дочь также трагически умерла). Читает Ян Ричардсон
Одно из наиболее красивых поэтических произведений повествует о смерти жены поэта. Этот сонет нравится не всем - например, один из критиков, Сэмуель Джонсон, отзывался о нем достаточно пренебрежительно. В сонете рассказывается о смерти второй жены Мильтона, Катрин Вудкок, которая умерла при родах дочери в 1658 г. (дочь также трагически умерла). Читает Ян Ричардсон
John Milton
Sonnet 23
Methought I saw my late espousèd saint
Brought to me, like Alcestis, from the grave,
Whom Jove’s great son to her glad husband gave,
Rescu’d from death by force, though pale and faint.
Mine, as whom wash’d from spot of child-bed taint
Purification in the old Law did save,
And such as yet once more I trust to have
Full sight of her in Heaven without restraint,
Came vested all in white, pure as her mind;
Her face was veil’d, yet to my fancied sight
Love, sweetness, goodness, in her person shin’d
So clear as in no face with more delight.
But O as to embrace me she enclin'd
I wak'd, she fled, and day brought back my night.
Джон Мильтон
Сонет 23
Мне показалось, ангел - мой хранитель верный,
Ко мне явился, как Алкеста1, из могилы,
Откуда сын Юпитера2 его вернул мне силой,
И он предстал передо мною – слабый, бледный.
Он – суть она. Ни пятнышка на ней и на ее межножьи3,
Законом старым4 чистота ее сохранена,
И я в нее сполна уверовал – она
Покоится открыто на Небесном ложе.
Явилась в белом5, в помыслах чиста,
И под вуалью легкою лицо открыто взгляду.
Любовь ее и доброта, и верность – им блистать
На том лице, свою снискав награду.
Но, О! Лишь я себе ее представил стать,
Проснулся я. Она ушла, и ночь глядит в ограду6.
1 В пьесе Эврипида героиня Алкеста (Alcestis) жертвует своей жизнью ради спасения своего мужа Адметуса (Admetus) и была затем спасена Геркулесом.
2 Геркулес (или Геракл) был сыном Зевса и смертной женщины Алкмены (Alcmene).
3 AВ соответствии с Левит (Третья книга Моисеева) роды делали женщину ритуально нечистой.
4 Мозаичные правила очищения после рождения ребенка а писаны в Левит 12 и Евангелии от Луки 2:22-24.
5 Описания освящения в белых одеждах приведены в Откровениях 7:14 и 19:8.
6 Мильтон предполагает, что зрение вернулось к нему только во сне.
Москва, январь 2021
Sonnet 23
Methought I saw my late espousèd saint
Brought to me, like Alcestis, from the grave,
Whom Jove’s great son to her glad husband gave,
Rescu’d from death by force, though pale and faint.
Mine, as whom wash’d from spot of child-bed taint
Purification in the old Law did save,
And such as yet once more I trust to have
Full sight of her in Heaven without restraint,
Came vested all in white, pure as her mind;
Her face was veil’d, yet to my fancied sight
Love, sweetness, goodness, in her person shin’d
So clear as in no face with more delight.
But O as to embrace me she enclin'd
I wak'd, she fled, and day brought back my night.
Джон Мильтон
Сонет 23
Мне показалось, ангел - мой хранитель верный,
Ко мне явился, как Алкеста1, из могилы,
Откуда сын Юпитера2 его вернул мне силой,
И он предстал передо мною – слабый, бледный.
Он – суть она. Ни пятнышка на ней и на ее межножьи3,
Законом старым4 чистота ее сохранена,
И я в нее сполна уверовал – она
Покоится открыто на Небесном ложе.
Явилась в белом5, в помыслах чиста,
И под вуалью легкою лицо открыто взгляду.
Любовь ее и доброта, и верность – им блистать
На том лице, свою снискав награду.
Но, О! Лишь я себе ее представил стать,
Проснулся я. Она ушла, и ночь глядит в ограду6.
1 В пьесе Эврипида героиня Алкеста (Alcestis) жертвует своей жизнью ради спасения своего мужа Адметуса (Admetus) и была затем спасена Геркулесом.
2 Геркулес (или Геракл) был сыном Зевса и смертной женщины Алкмены (Alcmene).
3 AВ соответствии с Левит (Третья книга Моисеева) роды делали женщину ритуально нечистой.
4 Мозаичные правила очищения после рождения ребенка а писаны в Левит 12 и Евангелии от Луки 2:22-24.
5 Описания освящения в белых одеждах приведены в Откровениях 7:14 и 19:8.
6 Мильтон предполагает, что зрение вернулось к нему только во сне.
Москва, январь 2021
On the University Carrier (Университетскому почтмейстеру)
Два наиболее изумительных поэтических произведения о годах, проведенных Мильтоном в Кембридже, написаны в память Томаса Хобсона (Thomas Hobson), почтмейстера, курсировавшего между Лондоном и Кембриджем в период от 1564 до практически его смерти 1 января 1631 г. Ряд студентов – приятелей Мильтона также писали о нем шутливые стихи. В своем первом стихотворении на эту тему под названием Университетскому почтмейстеру смерть персонифицирована – ее попытки прибрать Хобсона потерпели неудачу. Хобсон описан в стихотворении как shifter (хитрец), который сумел надуть смерть. Будучи в постоянном движении, он был для смерти очень неудобной добычей до тех пор, пока ему не пришлось прервать свои поездки из-за чумы. Аллюзия здесь к схватке борцов, в которой Хобсона повалили наземь. Смерть также является в образе камергера, который уговаривает Хобсона отдохнуть с дороги, провожает его в спальню и тушит свет.
Два наиболее изумительных поэтических произведения о годах, проведенных Мильтоном в Кембридже, написаны в память Томаса Хобсона (Thomas Hobson), почтмейстера, курсировавшего между Лондоном и Кембриджем в период от 1564 до практически его смерти 1 января 1631 г. Ряд студентов – приятелей Мильтона также писали о нем шутливые стихи. В своем первом стихотворении на эту тему под названием Университетскому почтмейстеру смерть персонифицирована – ее попытки прибрать Хобсона потерпели неудачу. Хобсон описан в стихотворении как shifter (хитрец), который сумел надуть смерть. Будучи в постоянном движении, он был для смерти очень неудобной добычей до тех пор, пока ему не пришлось прервать свои поездки из-за чумы. Аллюзия здесь к схватке борцов, в которой Хобсона повалили наземь. Смерть также является в образе камергера, который уговаривает Хобсона отдохнуть с дороги, провожает его в спальню и тушит свет.
John Milton
On the University Carrier
Here lies old Hobson, Death hath broke his girt, And here alas, hath laid him in the dirt, Or els the ways being foul, twenty to one, He's here stuck in a slough, and overthrown. 'Twas such a shifter, that if truth were known, Death was half glad when he had got him down; For he had any time this ten yeers full, Dodg'd with him, betwixt Cambridge and the Bull. And surely, Death could never have prevail'd, Had not his weekly cours of carriage fail'd; But lately finding him so long at home, And thinking now his journeys end was come, And that he had tane up his latest Inne, In the kind office of a Chamberlin Shew'd him his room where he must lodge that night, Pull'd off his Boots, and took away the light: If any ask for him, it shall be sed, Hobson has supt, and 's newly gon to bed.
Джон Мильтон Университетскому почтмейстеру
Лежит здесь Хобсон, старина, хребет сломала смерть Ему, навечно бросив в сумрачную клеть. Его ей шансов одурачить было двадцать к одному, Смерть с жизнью все ж счета свела в мгновение ему.
Он был такой хитрец, что если б правду знать,
Смерть не была бы рада этому сполна.
И десять полных лет, дурача смерть, как верный пес,
Он в Кембридж письма и посылки вез.
Его, сказать по правде, смерти было не надуть,
И каждую неделю отправлялась в путь
Его повозка, но с поры недавней он
В том доме оказался заключен,
Где выбрал он последний свой приют –
Сам Камергер хозяином был тут.
Сказал ему: «Ты здесь переночуй»,
Снял сапоги с него и загасил свечу,
И на вопрос невинный: «Где же он?»
Всем отвечал: «Прилег и погрузился в сон».
Москва, март 2021 г.
On the University Carrier
Here lies old Hobson, Death hath broke his girt, And here alas, hath laid him in the dirt, Or els the ways being foul, twenty to one, He's here stuck in a slough, and overthrown. 'Twas such a shifter, that if truth were known, Death was half glad when he had got him down; For he had any time this ten yeers full, Dodg'd with him, betwixt Cambridge and the Bull. And surely, Death could never have prevail'd, Had not his weekly cours of carriage fail'd; But lately finding him so long at home, And thinking now his journeys end was come, And that he had tane up his latest Inne, In the kind office of a Chamberlin Shew'd him his room where he must lodge that night, Pull'd off his Boots, and took away the light: If any ask for him, it shall be sed, Hobson has supt, and 's newly gon to bed.
Джон Мильтон Университетскому почтмейстеру
Лежит здесь Хобсон, старина, хребет сломала смерть Ему, навечно бросив в сумрачную клеть. Его ей шансов одурачить было двадцать к одному, Смерть с жизнью все ж счета свела в мгновение ему.
Он был такой хитрец, что если б правду знать,
Смерть не была бы рада этому сполна.
И десять полных лет, дурача смерть, как верный пес,
Он в Кембридж письма и посылки вез.
Его, сказать по правде, смерти было не надуть,
И каждую неделю отправлялась в путь
Его повозка, но с поры недавней он
В том доме оказался заключен,
Где выбрал он последний свой приют –
Сам Камергер хозяином был тут.
Сказал ему: «Ты здесь переночуй»,
Снял сапоги с него и загасил свечу,
И на вопрос невинный: «Где же он?»
Всем отвечал: «Прилег и погрузился в сон».
Москва, март 2021 г.
Another on the Same (Еще раз о том же)
Второе стихотворение цикла, Еще раз о том же, еще более шутливое, поскольку в нем заключена серия парадоксов. Например, an engine moved with wheel andweight (и как корабль, влекомый мощью и рулем) – аллюзия одновременно к повозке Хобсона, как средству его заработка, и как к хронометру. Круги, описываемые почтмейстером, сравниваются с оборотом стрелки на циферблате часов. Фраза toomuch breathing put him out of breath (Дышать всей грудью для него – дышать не сметь) аллюзия к временной остановке поездок из-за чумы. Впав в праздность, Хобсон заболел и умер. Более того, в стихотворении сравниваются его прошлые поездки с фазами луны, которые напоминают эквивалентно-обратный курс прихода и ухода.
Второе стихотворение цикла, Еще раз о том же, еще более шутливое, поскольку в нем заключена серия парадоксов. Например, an engine moved with wheel andweight (и как корабль, влекомый мощью и рулем) – аллюзия одновременно к повозке Хобсона, как средству его заработка, и как к хронометру. Круги, описываемые почтмейстером, сравниваются с оборотом стрелки на циферблате часов. Фраза toomuch breathing put him out of breath (Дышать всей грудью для него – дышать не сметь) аллюзия к временной остановке поездок из-за чумы. Впав в праздность, Хобсон заболел и умер. Более того, в стихотворении сравниваются его прошлые поездки с фазами луны, которые напоминают эквивалентно-обратный курс прихода и ухода.
John Milton
Another on the Same
Here lieth one who did most truly prove,
That he could never die while he could move,
So hung his destiny never to rot
While he might still jogg on, and keep his trot,
Made of sphear-metal, never to decay
Untill his revolution was at stay.
Time numbers motion, yet (without a crime
'Gainst old truth) motion number'd out his time;
And like an Engin mov'd with wheel and waight,
His principles being ceast, he ended strait,
Rest that gives all men life, gave him his death,
And too much breathing put him out of breath,
Nor were it contradiction to affirm
Too long vacation hastned on his term.
Meerly to drive the time away he sickn'd,
Fainted, and died, nor would with Ale be quickn'd;
Nay, quoth he, on his swooning bed outstretch'd,
If I may not carry, sure Ile ne're be fetch'd,
But vow though the cross Doctors all stood hearers,
For one Carrier put down to make six bearers.
Ease was his chief disease, and to judge right,
He di'd for heavines that his Cart went light,
His leasure told him that his time was com,
And lack of load, made his life burdensom,
That even to his last breath (ther be that say't)
As he were prest to death, he cry'd more waight;
But had his doings lasted as they were,
He had bin an immortall Carrier.
Obedient to the Moon he spent his date
In cours reciprocal, and had his fate
Linkt to the mutual flowing of the Seas,
Yet (strange to think) his wain was his increase:
His Letters are deliver'd all and gon,
Onely remains this superscription.
Джон Мильтон
Еще раз о том же
О нем мы знаем все – лежит здесь тот,
Кто весь в движении, а, значит, не умрет.
Судьба его – всегда стремиться ввысь,
С трусцы в галоп он переходит, в рысь
Затем. Он как сферический металл
Пока вращаться сам не перестал.
Движения его считает время (и не погрешив
Пред старой правдой) время считывают таинства души.
И как корабль, влекомый мощью и рулем,
Меж Сциллой и Харибдой заключен,
Он растерял весь ход. И жизнь кого-то для него есть смерть,
Дышать всей грудью для него – дышать не сметь.
Не противоречивым было бы сказать –
Ленивые часы его толпой несутся вспять.
И чтобы время задержать, он занемог,
Сознанье потерял и умер. Эль бы так не смог
Набраться крепости. Сказал он на посмертном ложе:
«Коль мне не дотянуться, Остров тот не сможет».
Столпились доктора, как прихожане, возле дома –
Смерть одного Ведущего даст жизнь шести ведомым.
Болезнь его, коль рассудить об этом с толком,
В том, что невесомой стала вмиг его двуколка.
И праздность рассказала дням его вестимо:
Без груза стала жизнь его невыносимой.
И, до последней капли жизнь свою ценя,
На грудь он новый груз готов принять.
Его деянья, скажет каждый сущий,
Продлятся вечно. Он бессмертен, как Ведущий.
Луне покорный, он встречает дни и даты
В противоречии с собой, и в этом фатум
Его. Соединен с течением морей своим служеньем
И (странно!) был приплод его посмертным умноженьем.
И письма, что доставлены его – земная малость –
Исчезли, только горстка адресов осталась.
Москва, март 2021 г.
Another on the Same
Here lieth one who did most truly prove,
That he could never die while he could move,
So hung his destiny never to rot
While he might still jogg on, and keep his trot,
Made of sphear-metal, never to decay
Untill his revolution was at stay.
Time numbers motion, yet (without a crime
'Gainst old truth) motion number'd out his time;
And like an Engin mov'd with wheel and waight,
His principles being ceast, he ended strait,
Rest that gives all men life, gave him his death,
And too much breathing put him out of breath,
Nor were it contradiction to affirm
Too long vacation hastned on his term.
Meerly to drive the time away he sickn'd,
Fainted, and died, nor would with Ale be quickn'd;
Nay, quoth he, on his swooning bed outstretch'd,
If I may not carry, sure Ile ne're be fetch'd,
But vow though the cross Doctors all stood hearers,
For one Carrier put down to make six bearers.
Ease was his chief disease, and to judge right,
He di'd for heavines that his Cart went light,
His leasure told him that his time was com,
And lack of load, made his life burdensom,
That even to his last breath (ther be that say't)
As he were prest to death, he cry'd more waight;
But had his doings lasted as they were,
He had bin an immortall Carrier.
Obedient to the Moon he spent his date
In cours reciprocal, and had his fate
Linkt to the mutual flowing of the Seas,
Yet (strange to think) his wain was his increase:
His Letters are deliver'd all and gon,
Onely remains this superscription.
Джон Мильтон
Еще раз о том же
О нем мы знаем все – лежит здесь тот,
Кто весь в движении, а, значит, не умрет.
Судьба его – всегда стремиться ввысь,
С трусцы в галоп он переходит, в рысь
Затем. Он как сферический металл
Пока вращаться сам не перестал.
Движения его считает время (и не погрешив
Пред старой правдой) время считывают таинства души.
И как корабль, влекомый мощью и рулем,
Меж Сциллой и Харибдой заключен,
Он растерял весь ход. И жизнь кого-то для него есть смерть,
Дышать всей грудью для него – дышать не сметь.
Не противоречивым было бы сказать –
Ленивые часы его толпой несутся вспять.
И чтобы время задержать, он занемог,
Сознанье потерял и умер. Эль бы так не смог
Набраться крепости. Сказал он на посмертном ложе:
«Коль мне не дотянуться, Остров тот не сможет».
Столпились доктора, как прихожане, возле дома –
Смерть одного Ведущего даст жизнь шести ведомым.
Болезнь его, коль рассудить об этом с толком,
В том, что невесомой стала вмиг его двуколка.
И праздность рассказала дням его вестимо:
Без груза стала жизнь его невыносимой.
И, до последней капли жизнь свою ценя,
На грудь он новый груз готов принять.
Его деянья, скажет каждый сущий,
Продлятся вечно. Он бессмертен, как Ведущий.
Луне покорный, он встречает дни и даты
В противоречии с собой, и в этом фатум
Его. Соединен с течением морей своим служеньем
И (странно!) был приплод его посмертным умноженьем.
И письма, что доставлены его – земная малость –
Исчезли, только горстка адресов осталась.
Москва, март 2021 г.
On Shakespeare (О Шекспире)
Это стихотворение – первое опубликованное в 1630 году стихотворное произведение Мильтона, когда он был моложе того возраста, в котором написал стихотворение How Soon Hath Time (Как скоро Время, юности коварный вор и лицемер). Это стихотворение, в котором Мильтон превозносит своего предшественникаШекспира, , относится к лучшим произведениям поэта.Читает Артур Вуд
Это стихотворение – первое опубликованное в 1630 году стихотворное произведение Мильтона, когда он был моложе того возраста, в котором написал стихотворение How Soon Hath Time (Как скоро Время, юности коварный вор и лицемер). Это стихотворение, в котором Мильтон превозносит своего предшественникаШекспира, , относится к лучшим произведениям поэта.Читает Артур Вуд
John Milton On Shakespeare
What needs my Shakespeare for his honoured bones,
The labor of an age in pilèd stones,
Or that his hallowed relics should be hid
Under a star-ypointing pyramid?
Dear son of Memory, great heir of fame,
What need’st thou such weak witness of thy name?
Thou in our wonder and astonishment
Hast built thyself a live-long monument.
For whilst to th’ shame of slow-endeavouring art,
Thy easy numbers flow, and that each heart
Hath from the leaves of thy unvalued book
Those Delphic lines with deep impression took,
Then thou, our fancy of itself bereaving,
Dost make us marble with too much conceiving;
And so sepúlchred in such pomp dost lie,
That kings for such a tomb would wish to die.
Джон Мильтон
О Шекспире
Что нужно моему Шекспиру – титулованные кости
Его, как тяжкий века труд в камнях замшелых горсти?
Иль, может, чтимые останки спрятаны должны
Быть в основаньи вверх смотрящих пирамид?
Мой дорогой наследник Памяти и славы,
Что делает тебя свидетелем столь слабым
Его же имени? И в изумленьи ты в один момент
Себе воздвиг непреходящий монумент
Пока к стыду так медленно струимого искусства
Твои простые числа плыли. Каждое в них чувство
Брало себе из недооцененных книг
Твоих, из этих строк Дельфийских каждый миг.
И ты затем, с изяществом оставшись обездолен,
Самих нас в мрамор изваял. Пусть каждый волен
Быть погребенным с роскошью. А за такую клеть
И короли почтут за благость умереть.
Москва, февраль 2021 г.
What needs my Shakespeare for his honoured bones,
The labor of an age in pilèd stones,
Or that his hallowed relics should be hid
Under a star-ypointing pyramid?
Dear son of Memory, great heir of fame,
What need’st thou such weak witness of thy name?
Thou in our wonder and astonishment
Hast built thyself a live-long monument.
For whilst to th’ shame of slow-endeavouring art,
Thy easy numbers flow, and that each heart
Hath from the leaves of thy unvalued book
Those Delphic lines with deep impression took,
Then thou, our fancy of itself bereaving,
Dost make us marble with too much conceiving;
And so sepúlchred in such pomp dost lie,
That kings for such a tomb would wish to die.
Джон Мильтон
О Шекспире
Что нужно моему Шекспиру – титулованные кости
Его, как тяжкий века труд в камнях замшелых горсти?
Иль, может, чтимые останки спрятаны должны
Быть в основаньи вверх смотрящих пирамид?
Мой дорогой наследник Памяти и славы,
Что делает тебя свидетелем столь слабым
Его же имени? И в изумленьи ты в один момент
Себе воздвиг непреходящий монумент
Пока к стыду так медленно струимого искусства
Твои простые числа плыли. Каждое в них чувство
Брало себе из недооцененных книг
Твоих, из этих строк Дельфийских каждый миг.
И ты затем, с изяществом оставшись обездолен,
Самих нас в мрамор изваял. Пусть каждый волен
Быть погребенным с роскошью. А за такую клеть
И короли почтут за благость умереть.
Москва, февраль 2021 г.
On Time (О Времени)
В этом стихотворении Мильтон описывает один из элементов бытия, которому нет места в утопическом мире. Автор начинает стихотворение, обращаясь ко Времени, как элементу человеческого бытия, создающего для него наибольшие проблемы. Поэт хотел бы, чтобы Время, ускорившись, поглотило бы все негативные стороны человеческого бытия, после чего могло бы само себя уничтожить. Если бы это произошло, человечество наконец смогло бы стать счастливым, без бесплодных желаний, и всякий сущий достиг бы бессмертия. В заключительных строках стихотворения автор заявляет, что если бы такое произошло, это сделало бы жизнь людей таким же счастливыми, как если бы Господь спустился на землю. Все жили бы словно в раю, победив Смерть, Время и Фатум.
В этом стихотворении Мильтон описывает один из элементов бытия, которому нет места в утопическом мире. Автор начинает стихотворение, обращаясь ко Времени, как элементу человеческого бытия, создающего для него наибольшие проблемы. Поэт хотел бы, чтобы Время, ускорившись, поглотило бы все негативные стороны человеческого бытия, после чего могло бы само себя уничтожить. Если бы это произошло, человечество наконец смогло бы стать счастливым, без бесплодных желаний, и всякий сущий достиг бы бессмертия. В заключительных строках стихотворения автор заявляет, что если бы такое произошло, это сделало бы жизнь людей таким же счастливыми, как если бы Господь спустился на землю. Все жили бы словно в раю, победив Смерть, Время и Фатум.
John Milton
On Time
Fly envious Time, till thou run out thy race,
Call on the lazy leaden-stepping hours,
Whose speed is but the heavy Plummets pace;
And glut thy self with what thy womb devours,
Which is no more then what is false and vain,
And meerly mortal dross;
So little is our loss,
So little is thy gain.
For when as each thing bad thou hast entomb'd,
And last of all, thy greedy self consum'd,
Then long Eternity shall greet our bliss
With an individual kiss;
And Joy shall overtake us as a flood,
When every thing that is sincerely good
And perfectly divine,
With Truth, and Peace, and Love shall ever shine
About the supreme Throne
Of him, t' whose happy-making sight alone,
When once our heav'nly-guided soul shall clime,
Then all this Earthy grosnes quit,
Attir'd with Stars, we shall for ever sit,
Triumphing over Death, and Chance, and thee O Time.
Джон Мильтон
О Времени
Лети же вскачь, завистливое Время. В этом мире
Ты призови тяжелые ленивые часы,
Чья поступь словно груз свинцовой гири,
И ненасытную утробу ты насыть.
Утроба та – все тщета и обман. У Бога
Ей не взалкать – она лишь смертный шлак;
Потеря наша будет так мала,
А выгода твоя – так сира и убога.
И так как каждое из зол погребено,
А самомненье слишком уж собой поглощено,
Тогда приветит Бесконечность благодать
И поцелуи сможет каждому раздать;
И радость поглотит нас, как поток,
И будет искренне прекрасным, как цветок,
Богоподобным будет на земле
С Любовью, Миром, Правдой этот блеск,
И этот верховенствующий трон
Взгляд на него один лишь счастье дарит. Он,
Когда тебя душа достигшая отринет бремя
Земной и пошлости, и грубости оков,
То завернется в балахон из звездных снов,
Преодолев и Смерть, и Фатум, и тебя, о, Время.
Москва, март 2021 г.
On Time
Fly envious Time, till thou run out thy race,
Call on the lazy leaden-stepping hours,
Whose speed is but the heavy Plummets pace;
And glut thy self with what thy womb devours,
Which is no more then what is false and vain,
And meerly mortal dross;
So little is our loss,
So little is thy gain.
For when as each thing bad thou hast entomb'd,
And last of all, thy greedy self consum'd,
Then long Eternity shall greet our bliss
With an individual kiss;
And Joy shall overtake us as a flood,
When every thing that is sincerely good
And perfectly divine,
With Truth, and Peace, and Love shall ever shine
About the supreme Throne
Of him, t' whose happy-making sight alone,
When once our heav'nly-guided soul shall clime,
Then all this Earthy grosnes quit,
Attir'd with Stars, we shall for ever sit,
Triumphing over Death, and Chance, and thee O Time.
Джон Мильтон
О Времени
Лети же вскачь, завистливое Время. В этом мире
Ты призови тяжелые ленивые часы,
Чья поступь словно груз свинцовой гири,
И ненасытную утробу ты насыть.
Утроба та – все тщета и обман. У Бога
Ей не взалкать – она лишь смертный шлак;
Потеря наша будет так мала,
А выгода твоя – так сира и убога.
И так как каждое из зол погребено,
А самомненье слишком уж собой поглощено,
Тогда приветит Бесконечность благодать
И поцелуи сможет каждому раздать;
И радость поглотит нас, как поток,
И будет искренне прекрасным, как цветок,
Богоподобным будет на земле
С Любовью, Миром, Правдой этот блеск,
И этот верховенствующий трон
Взгляд на него один лишь счастье дарит. Он,
Когда тебя душа достигшая отринет бремя
Земной и пошлости, и грубости оков,
То завернется в балахон из звездных снов,
Преодолев и Смерть, и Фатум, и тебя, о, Время.
Москва, март 2021 г.
Song on May Morning (Песнь майского утра)
Это стихотворение вошло в прижизненный поэтический сборник поэта 1645 г., в которые также вошли произведения разных жанров, включая такие более известные поэмы, как Lycidas(Люсидас) и Comus (Комус). Это стихотворение празднует юность, невинности и дерево мирта, которое обычно ассоциируется с приходом весны, и благословение новой жизни, а также цвета мая. Первые три строки его подчеркивают начало новой жизни с приходом flowery May (цветочного мая).
Это стихотворение вошло в прижизненный поэтический сборник поэта 1645 г., в которые также вошли произведения разных жанров, включая такие более известные поэмы, как Lycidas(Люсидас) и Comus (Комус). Это стихотворение празднует юность, невинности и дерево мирта, которое обычно ассоциируется с приходом весны, и благословение новой жизни, а также цвета мая. Первые три строки его подчеркивают начало новой жизни с приходом flowery May (цветочного мая).
John Milton
Song on May Morning
NOW the bright morning-star, Day’s harbinger,
Comes dancing from the East, and leads with her
The flowery May, who from her green lap throws
The yellow cowslip and the pale primrose.
Hail, bounteous May, that dost inspire
Mirth, and youth, and warm desire!
Woods and groves are of thy dressing;
Hill and dale doth boast thy blessing.
Thus we salute thee with our early song,
And welcome thee, and wish thee long.
Джон Мильтон
Песнь майского утра
И НЫНЕ утренняя яркая звезда, предвестница восхода,
Спешит, танцуя, к нам с Востока и другое время года
Она несет с собою – то цветочный май, и со своих коленей
Сдувает желтый первоцвет и примул бледных тени.
За здравствует обильный, щедрый май, что в оправданье
Весны зовет к веселью, юности и жаркому желанью!
Ты и леса, и рощи, и сады в свои одел одежды,
Холмы и горы, и долины полнятся надеждой.
Тебя приветствуем мы – много песен спеть нам
Тебе еще, так оставайся с нами на столетья.
Москва, февраль 2021 г.
Song on May Morning
NOW the bright morning-star, Day’s harbinger,
Comes dancing from the East, and leads with her
The flowery May, who from her green lap throws
The yellow cowslip and the pale primrose.
Hail, bounteous May, that dost inspire
Mirth, and youth, and warm desire!
Woods and groves are of thy dressing;
Hill and dale doth boast thy blessing.
Thus we salute thee with our early song,
And welcome thee, and wish thee long.
Джон Мильтон
Песнь майского утра
И НЫНЕ утренняя яркая звезда, предвестница восхода,
Спешит, танцуя, к нам с Востока и другое время года
Она несет с собою – то цветочный май, и со своих коленей
Сдувает желтый первоцвет и примул бледных тени.
За здравствует обильный, щедрый май, что в оправданье
Весны зовет к веселью, юности и жаркому желанью!
Ты и леса, и рощи, и сады в свои одел одежды,
Холмы и горы, и долины полнятся надеждой.
Тебя приветствуем мы – много песен спеть нам
Тебе еще, так оставайся с нами на столетья.
Москва, февраль 2021 г.
Популярные издания в бумажных переплетах теперь переводятся Искусственным интеллектом, что не доставляет радости профессиональным переводчикам
https://www.nytimes.com/2026/02/15/world/europe/artificial-intelligence-language-translation.html?unlocked_article_code=1.MVA.GiJS.syV1EFQxC7pe&smid=nytcore-ios-share
https://www.nytimes.com/2026/02/15/world/europe/artificial-intelligence-language-translation.html?unlocked_article_code=1.MVA.GiJS.syV1EFQxC7pe&smid=nytcore-ios-share
Nytimes
Will A.I. Kill Translation Jobs? (Gift Article)
Popular paperbacks are being translated with the help of machines, raising anxiety among professionals in the field.
Эзра Паунд: настоящая литература – это просто язык, «заряженный» в максимальной степени смыслом
Лекция Бориса Аронштейна — основателя и президента группы переводческих компаний «ТехИнпут», приглашенного профессора МГУ, НИУ ВШЭ и РЭШ, а также ряда американских университетов, издателя нескольких двуязычных журналов в США, переводчика англоязычной прозы и поэзии.
Эзра Паунд широко известен как один из наиболеевлиятельных поэтов 20-го столетия. Его вклад вмодернистскую поэзию огромен. Он возглавлял списокпоэтов-модернистов и поэтов-авангардистов того времени иавтор каналов интеллектуального и эстетическоговзаимодействия между Соединенными Штатами и Европой. Он также много привнес в такие артистические движения, как имажинизм и вортицизм. Книга всей его жизни, Кантос, до сих пор остается «эпическим гласом» модернизма. Онапредставляет собой смесь истории, политики и то, что былоназвано самим Паундом периплом (вид древнегреческой литературы, в котором описываются морские путешествия и морские плавания вдоль берегов), котораяпредставляет собой точку зрения находящегося в середине пути путешественника. Это давало бесчисленным поэтамвозможность разработать целый арсенал приемов дляотображения жизни посередине жизненного пути. Впредисловии к сборнику литературных эссе Эзры Паунда Т. С. Элиот провозгласил, что Паунд сделал для свершенияпоэтической революции 20-го века больше, чем кто-либо другой. Четыре десятилетия спустя Дональд Холл (DonaldHall) подтвердил это мнение в своих ремарках к книгеВспоминая поэтов (Remembering Poets): Эзра Паунд является поэтом, который в тысячу раз более чем кто-либо достоин того, чтобы сказать о нем, что он сделал модернизм частью английской поэзии. В течении своейжизни Паунд никогда не имел и не стремился иметьширокую поэтическую аудиторию – его художественныеинновации и использование нестандартного поэтического материала часто отталкивал от него даже симпатизировавших ему читателей, включая фашистское правительство в Италии. И тем не менее, большую часть 20-го столетия Паунд посвятил всю свою энергию совершенствованию поэтического искусства.
«Эзра Паунд – поэт-образ, - говорит о поэте переводчик Борис Аронштейн, - а его строки Их лица, как видения, в толпе, / Как лепестки на влажной черной ветке стали символом целого направления в современной поэзии»
Эзра Паунд (годы жизни 1885-1972) является противоречивой и в то же время центральной фигурой в истории модернистской литературы. Он способствовал публикации произведений Т. С. Элиота и Джеймса Джойса, дружил с целым рядом писателей-модернистов, включая У. Б. Йейтса и Форда Мэдокса Форда, а его девиз Сделай по-новому отражает то, что, по большому счету, было целью модернистской литературы. И кроме того, необходимо помнить, что Эзра Паунд сам был крупным поэтом-модернистом, хотя и довольно трудным для понимания.
На ранних этапах своей поэтической карьеры Паунд был источником противоречий в силу своих эстетических взглядов, впоследствии -–политических взглядов, включая поддержку фашистского правительства Италии. И все же, большую часть 20-го столетия Паунд посвятил всю свою энергию развитию поэтического искусства. Паунд никогда не добивался и никогда не имел широкой читательской аудитории во время жизни – его поэтические инновации и использование нестандартного поэтического материала часто отталкивали от него даже самых симпатизировавших читателей.
Но, несмотря на это, Эзра Паунд широко известен как один из наиболее влиятельных поэтов 20-го столетия. Его вклад в модернистскую поэзию огромен. Он возглавлял список поэтов-модернистов и поэтов-авангардистов того времени и являлся автором каналов интеллектуального и эстетического взаимодействия между Соединенными Штатами и Европой. Он также много привнес в такие артистические движения, как имажинизм и вортицизм. Книга всей его жизни, Кантос, до сих пор остается эпическим гласом модернизма.
Лекция Бориса Аронштейна — основателя и президента группы переводческих компаний «ТехИнпут», приглашенного профессора МГУ, НИУ ВШЭ и РЭШ, а также ряда американских университетов, издателя нескольких двуязычных журналов в США, переводчика англоязычной прозы и поэзии.
Эзра Паунд широко известен как один из наиболеевлиятельных поэтов 20-го столетия. Его вклад вмодернистскую поэзию огромен. Он возглавлял списокпоэтов-модернистов и поэтов-авангардистов того времени иавтор каналов интеллектуального и эстетическоговзаимодействия между Соединенными Штатами и Европой. Он также много привнес в такие артистические движения, как имажинизм и вортицизм. Книга всей его жизни, Кантос, до сих пор остается «эпическим гласом» модернизма. Онапредставляет собой смесь истории, политики и то, что былоназвано самим Паундом периплом (вид древнегреческой литературы, в котором описываются морские путешествия и морские плавания вдоль берегов), котораяпредставляет собой точку зрения находящегося в середине пути путешественника. Это давало бесчисленным поэтамвозможность разработать целый арсенал приемов дляотображения жизни посередине жизненного пути. Впредисловии к сборнику литературных эссе Эзры Паунда Т. С. Элиот провозгласил, что Паунд сделал для свершенияпоэтической революции 20-го века больше, чем кто-либо другой. Четыре десятилетия спустя Дональд Холл (DonaldHall) подтвердил это мнение в своих ремарках к книгеВспоминая поэтов (Remembering Poets): Эзра Паунд является поэтом, который в тысячу раз более чем кто-либо достоин того, чтобы сказать о нем, что он сделал модернизм частью английской поэзии. В течении своейжизни Паунд никогда не имел и не стремился иметьширокую поэтическую аудиторию – его художественныеинновации и использование нестандартного поэтического материала часто отталкивал от него даже симпатизировавших ему читателей, включая фашистское правительство в Италии. И тем не менее, большую часть 20-го столетия Паунд посвятил всю свою энергию совершенствованию поэтического искусства.
«Эзра Паунд – поэт-образ, - говорит о поэте переводчик Борис Аронштейн, - а его строки Их лица, как видения, в толпе, / Как лепестки на влажной черной ветке стали символом целого направления в современной поэзии»
Эзра Паунд (годы жизни 1885-1972) является противоречивой и в то же время центральной фигурой в истории модернистской литературы. Он способствовал публикации произведений Т. С. Элиота и Джеймса Джойса, дружил с целым рядом писателей-модернистов, включая У. Б. Йейтса и Форда Мэдокса Форда, а его девиз Сделай по-новому отражает то, что, по большому счету, было целью модернистской литературы. И кроме того, необходимо помнить, что Эзра Паунд сам был крупным поэтом-модернистом, хотя и довольно трудным для понимания.
На ранних этапах своей поэтической карьеры Паунд был источником противоречий в силу своих эстетических взглядов, впоследствии -–политических взглядов, включая поддержку фашистского правительства Италии. И все же, большую часть 20-го столетия Паунд посвятил всю свою энергию развитию поэтического искусства. Паунд никогда не добивался и никогда не имел широкой читательской аудитории во время жизни – его поэтические инновации и использование нестандартного поэтического материала часто отталкивали от него даже самых симпатизировавших читателей.
Но, несмотря на это, Эзра Паунд широко известен как один из наиболее влиятельных поэтов 20-го столетия. Его вклад в модернистскую поэзию огромен. Он возглавлял список поэтов-модернистов и поэтов-авангардистов того времени и являлся автором каналов интеллектуального и эстетического взаимодействия между Соединенными Штатами и Европой. Он также много привнес в такие артистические движения, как имажинизм и вортицизм. Книга всей его жизни, Кантос, до сих пор остается эпическим гласом модернизма.