я вновь выживаю в мучениях, душа моя – сумрачный свет. марионетки – дань поколения, где людей счастливых нет.

ржавый гвоздь в посиневшем горле – земель злостных и облачных вдох. в этой жизни – поддатливом горе, я как старый, иссохший мох.

я не знаю, зачем в этом мире, умирать на кривой бересте... я – прогнивший мост ожиданий, и пятно на скрипящем холсте. между пальцев – плесень обиды: я привык доверять темноте.

грамофон гудит на повторе... о том, кто и где согрешил. я – актёр, не знающий роли, кто её, возможно, забыл.

— помолчи. – откликалась мне бездна, обнажая свои клыки. моё сердце – механизм бесполезный, разлагающийся на куски.

— засыпай. – шепчет гниль из углов, расстилая кровать из золы. вызволяя из проклятых снов... и из вечной, трёхтонной тьмы.

мои руки – холодный нож, что сводил жизни правду в могилу. а в коленях трепещет дрожь, хорошо живут лишь подземные силы.

сумасшествие – мира границы, быть точнее – потребностей гроб. справедливости рвутся страницы, обжигая холодный лоб.

извилины ада устали злиться... они бросались моралью в грязь. я – упавшая в пепел птица, потерявшая с небом связь.

пусть забвенье накроет веки, превращая мой дух в гранит. в этом мёртвом, слепом человеке, больше совесть не заболит.

я закончен. я сдан в архивы, где гниют чертежи и сны. среди тех, кто остался живым, я – посланник, все тени мои.

моя жизнь, утомлённая кровью, на холодном, сыром полу. я – ничто со своей любовью, прикорнувший в чужом углу.

я разбит. я исчерпан. я вынужден в этой пытке быть просто никем. мой маршрут навсегда искалечен... под давлением мёртвых схем.

я расколот, огнями накормлен. я влюблён навсегда в пустоту. в истощённых глазах – переменность... я – тот, кого не найдут.

я – странник, что был раньше сном, обречённый на чёрствый путь. я – злобы людской мерзкий клон, в моих лёгких разлагается ртуть.

— замолчите!... – взывал я к метелям, но в ответ лишь крошился гранит. я давно перестал быть пределом... я – лишь боль, что в пространстве звенит.

я – донор для вечных мучений, я – ангел слепой, но великий. я – крик и сломавшийся голос, я – танец метели дикий.

моя кожа – липкие клетки, этот воздух – скупой, сдохший бриз. я пишу свои мысли на ветке, зарываясь истопками глины.

я потерян и смертью обласкан, в истощённой душе блещет проза. я – актёр под сорванной маской... я – в саду невзрачном мимоза.

я закончу баснь тихим стоном, что услышит лишь гул ветров. дым забвений в глазницах хлопочет, средь забытых, потерянных слов.

как-то раз я лежала в больнице, там, где стены чертовски белые. где таблетки – скупые границы, там, где психи – на разум не зрелые.

ко мне подошёл пьяный врач, когда в горле затлела противно икота. он пытался мне что-то вколоть...
усмехнулся, глаза – как два синих болота.

он достал папиросу и сплюнул на пол.
— какая – говорит — тебе, Ева, охота?
вбивать в свою душу ржавый глагол? – с последними силами, крайне жестоко: — придумай получше! – он мне говорил.

я видела верёвку на шее потёртой,
а запах сивухи смешался с мочой.
мы оба сидели в этой комнате мёртвой,
придавлены общей, свинцовой парчой.

разрубок на кисти заныл всё сильнее, и снова...
кровь капала медленно в голубой таз.
— ты, дядя, покойник! ты призрак хреновый! –
а он лишь смеялся, смех – арабская вязь.

— мы все здесь подохли... – шепчет он тихо,
с пьяным лицом и ртом в табаке.
— вон, видишь? за дверью качается лихо, сосед твой, с петлёй в костлявой руке?

я вновь повалилась на мокрые тряпки,
сдирая с лица столь вонючую гарь.
за окном танцевали безумные бабки,
а в окнах горел почти тусклый фонарь.

комната лопнула, словно пузырь,
выплеснув нас в ледяную Неву.
я – не поэт, я – мразь и упырь,
что грези‌т о смертях наяву.

и кровь потекла во проклятье пространству,
туда, где дождями застыла весна.
я шило возмездий вонзила в кишечник,
чтоб только не видеть ужасного сна.

нашей любви
погасли свечи,
отбросив тени
глубины.

пускай застынет
пульс столетий...
в объятиях
мёртвой тишины.

мы – только тени
в лунном свете,
среди осколков
и вины.

на той планете,
что из грёзы,
воздвиг мой
воспалённый бред.
твои остывшие
занозы...
оставят в памяти
свой след.

я растворюсь
в твоём дыханье,
забыв земную суету.
нас не разделит мирозданье,
стирая скорбную
черту.

в стране небесных,
высших принцев,
где нет ни страха,
ни преград,
мы станем эхом диафильмов,
вернувших наш
цветущий сад.

там тишина
пленит, сверкая,
лаская памяти
хрусталь.
мы станем льдин
цветных богами,
глядя в
серебряную даль.

я буду ждать, пока
не стихнет
последний сердца
перестук.
пусть бездна
жадная поглотит
тепло моих
озябших рук.

в ладонях – пепел
и сиянье,
в глазах –
полночный океан...
закончим для души терзанье!...
зашив рубцы
старинных ран.

мерцай же, мой
далёкий гений,
вплетаясь в мой предсмертный стих...
в чертогах звёздных откровений,
мир замирает.
он затих.

нет больше
времени и меры,
лишь бесконечный
млечный путь.
мы – короли всей параллели,
решившие
вдвоём уснуть.

пусть гаснут
старые светила,
сгорает сердце,
словно нить.
нас эта бездна
обручила,
чтоб невозможно
было жить.

вне этой связи...
вне единства...
твоё
бессмертное крыло
– как дар
небесного
поверия,
что сквозь
столетия вело.

там, где
рождаются кометы,
где тишь прозрачна
и чиста...

мы превращаемся
в рассветы,
сойдя со
скорбного креста.

пускай внизу
шумят метели,
пусть кто-то
плачет по ночам!...

мы, в нашей
вечной колыбели,
падём к
намеченным лучам.

сточенье звёзд
в ладонь ложится,
сиянье льётся
из груди...
и нам теперь
одно лишь снится:
что горечь жизни –
позади.

тишь стала светом,
стала звуком,
забытых мной
самим миров.

конец сомненьям
и разлукам...
сорвали мы
земной покров.

и в этом храме безграничном,
где каждый шорох –
наш приют...

«мы» – стало
истинным и личным,
о чём лишь
ангелы поют!...