я вновь выживаю в мучениях, душа моя – сумрачный свет. марионетки – дань поколения, где людей счастливых нет.

ржавый гвоздь в посиневшем горле – земель злостных и облачных вдох. в этой жизни – поддатливом горе, я как старый, иссохший мох.

я не знаю, зачем в этом мире, умирать на кривой бересте... я – прогнивший мост ожиданий, и пятно на скрипящем холсте. между пальцев – плесень обиды: я привык доверять темноте.

грамофон гудит на повторе... о том, кто и где согрешил. я – актёр, не знающий роли, кто её, возможно, забыл.

— помолчи. – откликалась мне бездна, обнажая свои клыки. моё сердце – механизм бесполезный, разлагающийся на куски.

— засыпай. – шепчет гниль из углов, расстилая кровать из золы. вызволяя из проклятых снов... и из вечной, трёхтонной тьмы.

мои руки – холодный нож, что сводил жизни правду в могилу. а в коленях трепещет дрожь, хорошо живут лишь подземные силы.

сумасшествие – мира границы, быть точнее – потребностей гроб. справедливости рвутся страницы, обжигая холодный лоб.

извилины ада устали злиться... они бросались моралью в грязь. я – упавшая в пепел птица, потерявшая с небом связь.

пусть забвенье накроет веки, превращая мой дух в гранит. в этом мёртвом, слепом человеке, больше совесть не заболит.

я закончен. я сдан в архивы, где гниют чертежи и сны. среди тех, кто остался живым, я – посланник, все тени мои.

моя жизнь, утомлённая кровью, на холодном, сыром полу. я – ничто со своей любовью, прикорнувший в чужом углу.

я разбит. я исчерпан. я вынужден в этой пытке быть просто никем. мой маршрут навсегда искалечен... под давлением мёртвых схем.

я расколот, огнями накормлен. я влюблён навсегда в пустоту. в истощённых глазах – переменность... я – тот, кого не найдут.

я – странник, что был раньше сном, обречённый на чёрствый путь. я – злобы людской мерзкий клон, в моих лёгких разлагается ртуть.

— замолчите!... – взывал я к метелям, но в ответ лишь крошился гранит. я давно перестал быть пределом... я – лишь боль, что в пространстве звенит.

я – донор для вечных мучений, я – ангел слепой, но великий. я – крик и сломавшийся голос, я – танец метели дикий.

моя кожа – липкие клетки, этот воздух – скупой, сдохший бриз. я пишу свои мысли на ветке, зарываясь истопками глины.

я потерян и смертью обласкан, в истощённой душе блещет проза. я – актёр под сорванной маской... я – в саду невзрачном мимоза.

я закончу баснь тихим стоном, что услышит лишь гул ветров. дым забвений в глазницах хлопочет, средь забытых, потерянных слов.

как-то раз я лежала в больнице, там, где стены чертовски белые. где таблетки – скупые границы, там, где психи – на разум не зрелые.

ко мне подошёл пьяный врач, когда в горле затлела противно икота. он пытался мне что-то вколоть...
усмехнулся, глаза – как два синих болота.

он достал папиросу и сплюнул на пол.
— какая – говорит — тебе, Ева, охота?
вбивать в свою душу ржавый глагол? – с последними силами, крайне жестоко: — придумай получше! – он мне говорил.

я видела верёвку на шее потёртой,
а запах сивухи смешался с мочой.
мы оба сидели в этой комнате мёртвой,
придавлены общей, свинцовой парчой.

разрубок на кисти заныл всё сильнее, и снова...
кровь капала медленно в голубой таз.
— ты, дядя, покойник! ты призрак хреновый! –
а он лишь смеялся, смех – арабская вязь.

— мы все здесь подохли... – шепчет он тихо,
с пьяным лицом и ртом в табаке.
— вон, видишь? за дверью качается лихо, сосед твой, с петлёй в костлявой руке?

я вновь повалилась на мокрые тряпки,
сдирая с лица столь вонючую гарь.
за окном танцевали безумные бабки,
а в окнах горел почти тусклый фонарь.

комната лопнула, словно пузырь,
выплеснув нас в ледяную Неву.
я – не поэт, я – мразь и упырь,
что грези‌т о смертях наяву.

и кровь потекла во проклятье пространству,
туда, где дождями застыла весна.
я шило возмездий вонзила в кишечник,
чтоб только не видеть ужасного сна.