Меня успокаивала уборка: чем-то она напоминала обход своей территории, я стала понимать, зачем люди копаются в земле. Это очень ритуальное действие: перебирать предметы, растения, вещи, которые принадлежат тебе.

Больше, чем написанное, меня волновало то, что происходит с людьми в эпоху большого исторического шва. <...> Попасть в мясорубку истории — совсем не романтично. Потому там, на грубоватом её шве, всегда пахнет потом и кровью.

Жизнь, как и текст, — это сад, растущий сам по себе. Сколько его ни стриги, сколько ни поливай — он однажды перестанет быть твоим, поведёт себя своими тропами, зарастёт неизвестными сорняками и лопухами, покусает крапивой, свалится плодом на голову и обязательно переживёт тебя.

«Иногда приходится прятать в карман свой моральный компас и искать новый способ ориентироваться в пространстве»

«...между этим местом и тюрьмой не такая большая разница, как ты думаешь? Тюрьма штата или заброшенный корабль, затерянный где-то посреди океана. Разница не так уж велика»

«Жить в России в чём-то очень похоже на хроническое заболевание: чтобы осознать, что ты есть, тебе нужна боль»

«Мой брат так ненавидел свою нерусскую часть, что весь стал Россией, большой русской хтонью, пах водкой, землёй и нефтью, жил в самом страшном общежитии, где в коридорах лежат наркоманы, ходил в церковь, мечтал воевать»

«Иногда я думаю, зачем писать о себе или близких, когда можно писать о чём-то глобальном и большом, но потом понимаю, что история отдельно взятого мальчика Серёжи или история моей семьи — родинки на теле государства. Родимые пятна истории, угнетения и умирания не одного, а многих»

«Я, наконец, поняла, что такое Россия. Это открытая старая консервная банка, острые края которой неизбежно режут руки»

Эллендея — к тому времени аспирантка университета Индианы — вспоминает: «Он никогда не был моим профессором, что плохо, потому что он преподавал Пушкина и Гоголя. В результате теперь у меня большие пробелы по этим писателям. Впервые я запомнила его так: моя подруга Кристина была его студенткой и была в него просто влюблена. Я устала постоянно слышать от нее его имя: „Проффер говорит то, Проффер говорит сё...“, меня от этого уже тошнило. И тут она мне сообщает: „Он читает лекцию о „Лолите“, не хочешь послушать?“ Ну, мы и пошли. Там были какие-то старые эмигрантки, хорошо воспитанные русские старушки, и молодежь, скажем, пятьдесят человек. Карл начинает читать куски из „Лолиты“ — самые невозможные места про мастурбацию и так далее. И эти пожилые женщины чуть ли не падают в обморок. Я, кстати, подумала, что он совсем не мой тип, впрочем человек интересный, живой, никто бы не рискнул читать такое, кроме него. Кстати, удивительно, как он сразу понял, что „Лолита“ — не порнография, а великая литература. Он доверял своему вкусу, даже будучи молодым. Я не могу объяснить его, абсолютно не могу... После той лекции о „Лолите“ мы все познакомились, он был очень добр с аспирантами и был для них всегда доступен, и он всем помогал, сколько мог. Карл был очень молод, всего на шесть лет старше нас. Мы гуляли и пили все вместе. Мне он как мужчина тогда не очень нравился. К тому же я была замужем, он женат, растил детей. Но в январе следующего года выдался тёплый день, и между нами всё началось...
Пауза.
— Как?
— Не расскажу. Это не надо»

«Профферы не только преодолели раскол в русской культуре ХХ века, соединив серебряный век и актуальную литературу в рамках одного издательства. Они напрочь отменили противопоставление эмигрантской, советской и самиздатовской литературы. Им на смену пришла единая русская литература»

«Масштаб сделанного Профферами для популяризации русской литературы и отдельных писателей в Америке и мире удивляет. Нужно понимать, что речь шла не просто об авторах, но часто о друзьях или людях, к жизни которых за железным занавесом Профферы относились с сочувствием и тревогой. Деловое и человеческое, переплетаясь, превращали рутинную работу издателя и в миссию, и в служение»