Жила у нас в деревне бабка. Афиной звали. Имя-то, конечно, редкое, книжное, не наше. Сама же она – самая что ни на есть простая, деревенская, от земли. Всю жизнь, как ломовая лошадь, впроголодь, в работе бесконечной. Мужик её давно помер, детишки поразлетались кто куда – в город, подальше от этой нищеты колхозной.

Жила одна в старенькой избёнке, почерневшей от времени да печного дыма. Зайдёшь – темнота, духота. Стены, как сажами вымазаны. Печь вечно дымит, недотопка. А посреди этой черноты – она, бабка Афина. Маленькая, ссохшаяся, вся в морщинах, будто яблоко печёное. Глаза только живые. Умные какие-то, светлые, хоть и усталые до нельзя.

Разговорчивая была необычайно! Словно наверстывала всю молчаливость своей тяжкой жизни. Как заведёт – не остановишь. Про старину, про войну, про то, как жилось – прямо поток. И всё с подробностями, с мельчайшими деталями. Слушаешь, а самому неловко: ну как она, вся измождённая, каждую мелочь-то помнит?

И молитвы... Ох, и молилась же бабка! Не так, как в церкви, а по-своему, по-домашнему. Шептала что-то, кланялась низко перед образами, зажжённой лучиной крестила углы в избе – от нечисти, видать. Словно разговаривала с кем-то невидимым, с самым главным. И в глазах тогда такой покой появлялся, такая тихая уверенность – глянешь, и самому легче становится.

Дети её, конечно, наведывались. Не сказать, чтоб часто, но приезжали. Внучат привозили. Бабка тут оживала! Суетилась, как могла: чаёк ставила, сухарики какие-нибудь выкладывала, последние конфеты из цветастой баночки. А сама – не наглядится. Внуки-то, городские, чужие уже. Одежда на них яркая, разговоры непонятные, шушукаются между собой. Бабка глядит на них, улыбается во все свои морщины, а в глазах – и радость, и боль. Чужие. Родные, а чужие. Как будто из разных миров.

Копейку она всё копила. Тайком. В старой шкатулке, за образами. Медяки, бумажки мятые. От пенсии мизерной отрывала. Зачем? Кто её знает... Может, на похороны, чтоб детям обузы не было. А может, просто привычка – жить впроголодь, копить на чёрный день, который всегда рядом.

А потом... Потом пришла её пора. Лежит, отходит тихо. Дети собрались у постели. Стоят, не знают, куда деваться. Неловко им. Бабка еле дышит, а рукой тянется куда-то к стене, к образам. Шепчет чуть слышно: "Там... шкатулочка... Возьмите...". Нашли. Раскрыли. Денег – гулькин нос, по-нынешним временам. А им, детям, стыдно стало. Жгучий стыд. Мать всю жизнь гнула спину, последнее копила, а они... они-то и не думали, как она тут, в этой чёрной избе, доживает.

Забрали они ту шкатулку. Бабка Афина вздохнула последний раз – и отправилась в свою вечную дорогу. Оставила после себя избу пустую, почерневшую, да этот самый стыд в сердцах детей. И память. Память о маленькой, сухонькой старушонке с удивительным именем и большой, не озлобившейся душой. Которая даже в своей нищете нашла, чем их, сытых, уколоть напоследок. Не злобой, нет. Просто правдой своей тихой жизни. Вот такая бабка у нас была. Афина. Царствие ей небесное.

Ровно год назад я простился с немецкой землёй и устремился обратно на Родину.

Всего лишь год, а кажется, что это было давным-давно. Будто Германия была во сне, в котором я видел свою прошлую жизнь.

Целый год. Но я до сих пор кайфую, как в первый день по возвращению.

Это чтобы у вас не сложилось впечатление, будто бы я понапрасну перевëл снастей на полтыщщи

Погнали

Ща-ща, снова доеду до дома и кааак начну...

Ловлю недостаточно вëртких паутов, бросаю в воду. Через секунды их сжирают рыбы.

Смотрю на это и думаю: водомерки — крутые ребята со стальными нервами. Живут на краю открытой пасти. И ничего, не жалуются.

Молча танцуют чечëтку, бьют пятами по рыбьей губе

Кэшбэк в твëрдой валюте.

#büro

— Дед, ты же сказал нет в этом году мëда, пчëлки ленивые

Нуар-хлеб

Вечер в этом городе всегда пахнет вчерашним дождем и чужими надеждами. Я вышел за хлебом. Просто за хлебом. В этом была вся моя незамысловатая трагедия – буханка черного, как сама ночь. В кармане скрипело тоскливое одиночество и 60 рублей. Ровно на хлеб и не больше.

Магазин «Гастроном №4» был местом, где свет умирал, попадая на линолеум. За кассой сидела она. Не женщина, а тип. Лицо, вылепленное из скуки и рабочей смены, волосы убраны в небрежный пучок, как последние иллюзии. Глаза, за которыми простирались километры серых будней.

– Хлеб, – бросил я, поставив буханку на ленту.

Она тыкала в кассу пальцем с облупившимся лаком. Машина щелкнула, зажглась цифра: 60 рублей 40 копеек. Приговор.

Я выложил свои шестьдесят. Монеты звякнули, как кандалы.
–Сорока не хватает, – сказал я, и в голосе прозвучала вся горечь положения.

Она посмотрела на меня. Взгляд был пустым, но в этой пустоте сквозило что-то… вечное. Потом ее пальцы снова задвигались по клавишам. Кассовый аппарат, эта механическая совесть города, хрипло прокашлялся и выплюнул чек.

– С вас 59.90, – равнодушно произнесла она, беря мои шестьдесят. Ее рука сама собой потянулась в ящик со сдачей. – Ваша сдача – десять копеек.

Я замер. Время сжалось в тугую пружину. Она не досчитала . Она не досчитала, а я – получил. Получил свой хлеб и десять копеек сверху. Целых десять. Сорок, которых у меня не было, превратились в десять, которые у меня теперь были.

Я взял хлеб и звенящую монету. Десять копеек жгли ладонь, как украденный бриллиант.
–Спасибо, – пробормотал я, но это было не благодарность. Это было прощание.

Я вышел на улицу, впитывая сырость ночи. В кармане лежала не монета, а улика. Я был соучастником. Соучастником идеального преступления. Она обокрала систему на пятьдесят копеек, а в плюсе остался я. Купил хлеб, заплатив частью своей невинности.

Город смотрел на меня миллионом слепых окон. Где-то там, за прилавком, она продолжала свое дело, не ведая о сговоре. А я шел домой, сжимая в руке теплый хлеб и холодную монету. Идеальное преступление.

Оно всегда начинается с мелочи. С каких-то жалких десяти копеек. А заканчивается… а кто его знает, чем оно заканчивается. У меня как раз есть время подумать. За ужином. С хлебом.

Золотая осень

Здравья желаю, любители похихикать над видосиками про детишек с дисковым телефоном.

Сначала бумеры затравили поделились мудростью с зумерами, а теперь они сами угарают над альфами. Дожили. Ни те, ни другие даже в глаза не видели такой алло-аппарат.

Вот вам новая загадка: что это за технолоджия, прямиком из Сколково?