Увидеть такие слова от Александра Фридриховича — и можно умирать.

Надо сказать, что благодаря двум выступлениям на Веберовских конференциях в ЦФС в 2021 и 2023 гг., а особенно публикации в СоцОбозе 2022 г. у меня начал складываться примерный план того, что стало книгой. Потому что там — пространство для научного диалога, где можно быть услышанным, даже если самому в начале пути не до конца ясно, что именно хочешь сказать.

А я тем временем дочитал книжку Н. Винюковой про о. Иосифа Фуделя. Это однозначно #лучший_подарок для тех, кто интересуется духовной культурой на рубеже XIX и XX вв. (консервативной ее частью), историей церковной жизни и судеб священников в эти годы.
Примерно в конце сентября в «Покровских воротах» будет презентация и, кажется, я там буду что-то тоже говорить про эту прекрасную книгу.

Не #лучший_подарок, но все же. Я через эту книгу пробираюсь к Ф. Риффу, которого вскоре планирую очень внимательно читать. Рифф поляризует Фрейда и «секту психоаналитиков», которые испортили моральный, сдерживающий пафос своего учителя. Вот этим безбашенным персонажам «фрейдизма» и посвящена «Народная история психоанализа». Габаррон-Гарсия показывает, что психоанализ может (или должен?) быть политически ангажированным. Я взялся читать, п.ч. обещалось еще что-то и про психоанализ в России, но коротенький рассказ про образовательный детский центр Веры Шмидт и борьбу за институт Макса Эйтингона меня не сильно впечатлил. Немного интересно было почитать про страсти, которые разворачивались в Нем.Психоаналит.Общ. в 1930-е гг. и про клинику Ла Борд. Но на самом-то деле в книге интересно не все это, а то, как в ней показано функционирование деполитизации какого-либо официального сообщества: идя на компромиссы, чтобы спастись, и заявляя о своей нейтральности, это сообщество оказывается обречено на отказ от своих принципов. Так, по крайней мере, Габаррон-Гарсия оценивает действия Фрейда и Джонса в 1933 г. А для тех, кто хоть чуть-чуть знает церковную историю этих же лет, то все аналогии (делать которые, конечно, самое последнее дело) возникают сами собой.

Давно искал, но букинисты продавали за несметные суммы. Как вдруг #лучший_подарок в день всех влюбленных появляется в НЛО — купил и наконец дочитал.
Надо быть готовым к тому, что О. Матич все будет сводить к извращению, фетишизму и вырождению в русской культуре рубежа XIX и XX вв. Тексты таких авторов, как Толстой, Соловьев, Блок, Гиппиус, Розанов рассматриваются в том числе через декадентский троп крови, который любопытно переходит из одного дискурсивного контекста в другой. Соотвественно, здесь будет много про вампиризм, заражение и тому подобные риторические единицы.
Одна глава посвящена Религиозно-философским собраниям 1901-1903 гг.
И хотя книга про «новое религиозное сознание», на самом деле про религию там не так уж и много, только в ее переплетении с эротизмом, что, собственно, и маркирует утопизм и декаданс русского fin de siècle.
Эо хорошее литературоведческое исследование, но если бы весь этот материал оказался в руках историка религии, возможно, исследование было бы (для меня) еще интереснее.

Канал диак. Николая Антонова постит эссе о. А. Жураковского «Илия Фесвитянин». Надо сказать, что это не только довольно важная попытка описать образ этого пророка в соответствии с библейским опытом, а не просто религиозным (поэтому эссе начинается с отсылки к «Многообразию религиозного опыта»). Это еще и критика современного церковного опыта. Эссе написано сразу после выхода декларации митр. Сергия (Страгородского). Поэтому все это отчасти изопов язык. Есть царь, впадший в безумие, есть служащие ему жрецы. А вот такой фигуры, каким был пророк Илия, нет. Он останется только как маятник:

Со страниц Божественной Книги, повествующей нам об Илии, смотрит на нас сама Вечность. Илия Фесвитянин — вечный спутник человечества, близкий всем векам и народам. Его муки и его трагедии, таящиеся в простых, как складки его милоти, словах рассказа, эти неизменные прообразы тех неизбежных скорбей и мук, глубинам которых сопричащается всякий действительно взыскующий невидимого града.
И его чудеса не просто необычайные события далекого прошлого, это ступени восхождения для всех влекшихся к вратам Вечности, снопы света, брошенные оттуда в нашу жизнь, отброшенную от подлинной Горней Правды.
Его образ и его жизнь, кажущиеся нам такими необычайными и далекими своей необычайностью, становятся бесконечно близкими, нужными, отвечают на самые затаенные порывы нашего сердца, если только мы сами, через покров чуда, проникнем в их сокровенную глубину.

А тут кстати другой важный для эпохи образ — потаенные верующие. Про них Жураковский пишет так:

не все склонили свои головы перед Ваалом, есть другие, непокорные, помнящие о Боге Живом. «Я оставил между израильтянами семь тысяч (мужей); всех сих колена не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его» (3 Цар. 19:18). В дни самых тяжелых испытаний и самого тяжелого богоотступничества не должны ли мы вспомнить об этих семи тысячах? Когда нам кажется, что все изменили и что мы бесконечно одиноки в своей вере и в своем поклонении, должны мы ведать и помнить, что есть другие, неведомые нам, не преклонившиеся перед Ваалом, не лобызавшие его, берегущие свои светильники, служащие истинной святыне.
Слова, сказанные на Хориве, учат нас.
Ведь Хорив, как Кармил, не только историческое событие, поворотный миг на путях Богоискания человечества, это ступень восхождения, через которую возносится к Божественным обителям всякий дух, восходящий горе!

Вот так вот библейский текст функционирует в эпоху, когда торжествует #мученичество

Вышла важная для меня самого статья. С нее проект про #мученичество начинает так или иначе воплощаться. «Живая традиция» недавно поддержала наш проект «Фигура мученика в контексте трансформации представлений о религиозном авторитете в русском богословии первой трети XX в.» и статья о свящ. Анатолии Жураковском (1897–1937) является для проекта пилотной.

«Евхаристическая экклезиология в эпоху гонений» — это претензия на то, что помимо Афанасьевской существовали и другие версии евхаристической экклезиологии. У Жураковского я увидел это наиболее эксплицировано, однако мне важно показать не только то, что проект Афанасьева закономерно рождается из поисков и идей начала века, а то, что такая экклезиология обретает любопытные черты именно в эпоху гонений. В статье я пытаюсь простроить связь между осмыслением Евхаристии и мученичества, которое наиболее ясно выразилось в известном стихотворении Жураковского «Седое утро» (я его однажды читал для «Слова новомучеников» и признаюсь, что написал статью, чтобы это стихотворение понять). Оказалось, что просто так эту связь нельзя было выстроить, поэтому понадобились и всеединство, и кенозис, и многое другое. Надеюсь, хотя бы схематично весь этот контекст мне восстановить удалось.

Ребята из «Горького» опубликовали самый скучный (с моей точки зрения) фрагмент моей книги. Но за внимание очень благодарю!

https://gorky.media/fragments/tserkov-soyuz-lyubvi-ili-ierarxiya

Рассказывал я однажды про #Педашенко — и вот вышла статья, посвященная его студенческому дневнику.

Изучив дневник, я решил поставить в своем исследовании акцент на переживании студентом своей религиозности, на то, как он осмыслял свою церковность и как — представляемую им секулярность. Я попытался восстановить круг чтения и круг общения «обращенного» студента историко-филологического факультета Московского университета. Конечно, не обошлось и без любовных драм, о которой я тоже немного написал — показывая, как отчасти переплетаются религиозность и влюбленность. Последней теме я хотел бы посвятить отдельное исследование. Оно может быть интересно, во-первых, самим этим переплетением (а этот важный кейс для истории эмоций этого периода); во-вторых, тем, что в «лирическом» нарративе Педашенко отображаются свойственные эпохи поиски вечной женственности, которую юноша переживал очень близко к сердцу.
Наконец, я вышел на связь с родственниками Педашенко, которым мы передали найденный дневник. И я надеюсь, что мы когда-нибудь с ними договоримся о публикации этого источника.

Недавно на «Светлом вечере» прошел цикл бесед о русском богословии с Константином Мацаном.

Я рассказал про богословское наследие святых Алексея и Сергия Мечёвых. Мы порассуждали о том, может ли быть богословие приходской жизни; что означает «пастырствовать в мире»; чем отличаются «мирской монастырь» и «богослужебно-покаяльная семья»; о жизненном пути и экклезиологических идеях о. Сергия Мечёва.

Можно также ознакомиться с некоторыми исследованиями, которые легли в основу разговора:

1) Понятие «общины» в русской богословской традиции второй половины XIX — начала XX в. – статья о. Павла о том, как «община» становится предметом богословской рефлексии;

2) Соотвествующая глава из «Богословских портретов» о. Павла про сщмч. Сергия;

3) «Древнерусский духовник» в эпоху Модерна: концепт «покаяльная семья» и его религиозно-философские основания в понимании С. И. Смирнова – моя статья об учителе о. Сергия, в которой я пытаюсь обозначить истоки его идеи «покаяльной семьи» и потом показываю, как эта идея развивается в наследии священников эпохи гонений;

4) «Монастырь в миру»: культурное значение концепта – тоже моя статья в соавторстве с о. Е. Лютько, где мы показываем контекст возникновения идеи «мирского монастыря» и многообразие подходов к его использованию.

В «Тайнах души» Э. Зарецки рассматривает возникновение психоанализа как харизматической секты, которая переживает все характерные для харизмы трансформации: «Со временем ученики Фрейда прошли весь описанный Вебером цикл эволюции харизмы, включающий идеализацию, бунт, распространение, институционализацию и рутинизацию. В конечном счете психоаналитическая #харизма была адаптирована к конформистской культуре и матерналистским идеологиям кейнсианского "государства всеобщего благосостояния"» (Зарецки Э. Тайны души. Cоциальная и культурная история психоанализа. М., 2023. С. 21). Это, конечно, не он придумал, но описал он это отлично. Вот что Зарецки пишет о последнем этапе:

эта харизма произрастала из способности учения Фрейда артикулировать исторически новый опыт обладания персональной идентичностью, отличающейся от той, которая задается местом человека в семье, обществе или разделении труда. Но теперь эта харизма институционализировалась. Становясь чем-то рутинным, она застывала, превращаясь в организационную структуру. Одновременно, впрочем, она сохраняла и потенциал возрождения, способный реализоваться во вспышках и всплесках, направленных против сковывающих ее институциональных форм — и реанимирующих ее ослабевший дух. К послевоенному времени психоанализ в США пережил полнейшую институционализацию. Подобно протестантизму в интерпретации М. Вебера, он превратился в «посюстороннюю программу этической рационализации», связанную с такими «нормализующими» инстанциями, как социальная служба, общественные науки и «государство всеобщего благосостояния». Тем не менее, несмотря на засилье рутины, психоанализ не отказывался от своих харизматичных, антиинституциональных истоков: отчасти благодаря «ауре теснейшей связи с отцами-основателями», отчасти из-за сопричастности к жизни искусства и религиозной деятельности, но в особенности из-за ассоциации с сексуальной стороной любви, которая, как писал Вебер, «открывала путь к самым таинственным и, следовательно, наиболее важным основам жизни». На протяжении 1950-х годов американские психоаналитики опирались на эти ассоциации, вновь реабилитируя семью, наполняя ее мир глубоко личными, этическими и сексуальными смыслами, ранее приписывавшимися в основном несемейным формам персональной жизни. Но, занимаясь этим, они невольно пробуждали харизматичные силы, которые не всегда удавалось сдерживать. К 1960-м годам противоречивые порывы и всплески, зарождавшиеся в недрах психоанализа, заставляли подвергать переосмыслению и профессию аналитика, и семью, и «государство всеобщего благосостояния». Иначе говоря, одновременно и умиротворяя, и разогревая харизматичный потенциал доктрины, американский психоанализ оказался в центре как набирающей обороты в 1950-х годах рационализации личной жизни, так и все более острой критики этой рационализации — харизматичного отрицания мещанского и банального, достигшего пика к 1960-м годам (Там же. С. 484–485).

Этот #лучший_подарок я себе подарил после разочарования в истории «Народного психоанализа». А это не только культурная и социальная, но и лучшая история психоанализа, которую я читал. Это серьезное исследование на 600 стр. с анализом многообразия подходов в психоанализе, культурного контекста их появления и стоящих за ними полемических ситуаций. Мое внимание привлекло также то, что Зарецки очень любит соотносить историю психоанализа и историю христианства.
Я уже приводил место, где автор размышляет о психоанализе как харизматической секте, но на этом его аналогии не исчерпаются.
Дальше он называет психоанализ «кальвинизмом» второй промышленной революции, поскольку тот нес те же личностные трансформации, что и, по Веберу, протестантская этика в отношении духа капитализма (с. 19). Эта линия проходит вообще через всю книгу.
Дискуссии вокруг психоанализа 50-60-х гг. он соотносит с процессами реформации («левые» мыслители типа Г. Маркузе) и контррефориации. Лакан становится Лютером, ведь если тот возвращался к библейскому тексту, то этот — к текстам Фрейда. «Подобно Лютеру, отвергшему церковную иерархию, Лакан отверг учебный анализ», и понимая, «что экстремистские секты Реформации не смогут обновить христианство, Лакан знал, что ради сохранения надежд на появление "второго Фрейда" психоанализу необходимо примириться с государством» (с. 571, 574).
Наконец, обозревая в целом историю психоанализа, Зарецки пишет:

С того момента, когда Мартин Лютер прибил свои знаменитые тезисы к дверям немецкой церкви, и до того времени, когда Контрреформация остановила мощный натиск протестантизма, прошло всего четыре десятилетия. За это время новые секты перессорились между собой, и даже протестанты начали говорить о том, что Реформация сама нуждается в реформировании. С психоанализом произошло ровно то же самое. К концу 1960-х годов в великом храме, выстроенном Фрейдом, появилось новое, десакрализованное, «женатое» духовенство. Существовали три великие школы — эго-психология, теория объектных отношений и лаканианство, — но они никак не взаимодействовали друг с другом. За пределами съежившегося царства психоанализа все громче звучали голоса «мирян»… Образ Фрейда по-прежнему пользовался почетом, но он больше не располагал никакой опорой в социальных институтах и подвергался постоянным атакам. Тем не менее, как и в случае протестантской Реформации, фрейдистская смута превратилась в постоянный «референтный пункт» внутренней жизни западного общества — настолько устойчивый, что к нему продолжают обращаться в ходе всех последующих смут (с. 585)

Прекрасен также и эпилог «Психоанализ в наши дни». Проиграв в медицинском и правовом полях, согласившись со своей ненаучностью, психоанализ тем не менее «неплохо позиционировал себя в качестве культурной герменевтики» (с. 592). Однако итоговая оценка Зарецки крайне критичная: современный психоанализ как практика уже не способен в XXI в. быть таким же значимым, каким он был в XX в.

Коллеги с портала С. И. Фудель и его окружение любезно согласились перепубликовать статью о дневнике #Педашенко

Вот все материалы, связанные с о. Николаем, которые представлены у них на сайте:

— Педашенко Николай Стефанович, протоиерей (1894 — 1980) — краткая биографическая справка

— Светильник под спудом: о священнике Николае Педашенко — статья свящ. Димитрия Трибушного

— «Выход за штат» протоиерея Николая Педашенко — отрывок из диссертации свящ. Александра Малых

— Религиозность студента предреволюционной эпохи по дневнику Н. С. Педашенко — статья из вестника ПСТГУ

Приходите на презентацию, тоже там буду разглагольствовать

Читаю речь К. Ясперса памяти Вебера, а он как будто пишет про то, почему настоящий мыслитель не должен использовать ИИ в написании текстов:

Философ — сердце в жизни времени, но не только это, — он способен выразить время, поставить перед ним зеркало и, выражая время, духовно определить его. Поэтому философ — человек, который всегда готов отвечать всей своей личностью, вводить всю ее в действие, если он вообще где–либо действует. Если бы он этого не делал, у него не было бы материала для наиболее оригинального познания, он совершал бы только интеллектуальные ходы. Тогда возникали бы знания, оторванные от существования, которые производят как бы в безвоздушном пространстве пустое действие с помощью безразличного материала, не предполагающего экзистенции, — в руке каждого словно стертая монета.

Ректор ПСТГУ — заядлый персоналист — объяснит Вам, какие богословские проблемы несет отказ от «красной таблетки». Он тоже говорит о цельности человека при принятии решения и формулировании мысли, но если у Яспера не-цельность лишает экзистенции, то у него — рушится вся христианская антропология.

Я ничего не хочу этим сказать, просто меня с каждым разом все сильнее шокирует достигнутый уровень имитации ИИ и готовность гуманитариев всем этим (не технической составляющей, а именно имитацией) пользоваться в своей работе.

Словили автора с книгой, с очень харизматической книгой

Представляем вашему вниманию книгу Вячеслава Ячменика «Духовные вожди: понятие харизмы и фигуры религиозного лидерства в России начала XX века», которую издали наши друзья из НЛО.

Спросили коллег об исследовании:

Не читал, но одобряю.
Автор уж больно хорош, дурного не напишет. Куплю при первой возможности.
Проф. А.Ф. Филиппов (ВШЭ)

и

Если «светская» религиозная мысль России достаточно часто привлекает к себе внимание и интерес, то история русского богословия зачастую кажется не только светскому человеку, но и человеку церковному предметом довольно скучным и, в сущности, совсем не нужным. Мы представляем ее как историю споров о странных, далеких от нас понятиях, или как историю сложных длинных и малоинтересных текстов. Но что если посмотреть на нее иначе? Что если попытаться увидеть в ней проблемы, волнующие практически каждого человека: проблемы отношений власти и знания, борьбу за умы, попытки переосмыслить и переустроить реальность человеческой жизни? Как это сделать? Применить неординарный подход к известному материалу для того, чтобы увидеть в нем неизвестное.
Именно так сделана книга В.Ячменика.

Методология «истории понятий» (Р. Козеллек) встречается в ней с формирующейся сейчас новой методологией истории богословской мысли, с тонким, опирающимся на личный опыт, пониманием деталей и нюансов церковной жизни. В центре ее стоит захватывающее понятие «харизмы» - неопределимого, но ощущаемого личностного дара, находящегося в сложных отношениях с «должностью» - официальным статусом человека в церковной и государственной жизни. Какими путями приходит это понятие из немецкого протестантского богословия в русское православное? Почему это происходит и что меняет в мышлении русских авторов? Как эти перемены влияют на церковную реальность и, в частности, на понимание центрального образа церковной власти – образа патриарха – в тот момент, когда в эпоху революционного потрясения в Русской Церкви возрождалось патриаршество?

Тот, кто прочитает эту книгу многое поймет и про Церковь и про религиозную жизнь России начала XX века.

Проф. К.М. Антонов (ПСТГУ)

Заказать книгу со скидкой можно уже сейчас, а через несколько дней мы расскажем Вам об интересном событии с участием автора, которое пройдет в нашем культурном центре.

Константин Михайлович написал (выше) такие слова о книге, что я ее тоже захотел прочитать. Но поскольку это все-таки про мою книгу, иду слушать только-только вышедший у профессора курс «Западники. Духовные портреты русских мыслителей»

Почему личная харизма становится частью церковного служения, что вообще значит этот термин в контексте христианских церквей и как РПЦ пыталась определить место женщин в своей иерархии накануне Октябрьской революции? Об этом с автором книги «Духовные вожди» Вячеславом Ячмеником поговорил Филипп Никитин.

https://gorky.media/context/xarizma-stala-chastyu-selebriti-kultury

Я, оказывается, стал исследователем «духовного вождизма» и, видимо, селебрити-культуры. Но отвечать на вопросы Филиппа было очень интересно.

Эфир настоялся, послушайте теперь

https://youtu.be/h2DKl4uDRto

Наша харизматичная беседа в трех актах: о том, нужно ли переворачивать стрижей; что происходит с испанскими слизнями в Переделкино; о благодарности супругам; об академизме новых русских теологов; и еще немного — о харизме и моей книге о ней.

Будьте острожны, меня во время беседы выгнали из университета. Но после музыкальной паузы — мы вернулись.

P.S. Бе́ньямин