В августе интересно для себя побеседовал с М. Лобановой на радио Град Петров о «Духовных вождях». В программе «Книжное обозрение» от 2 и 9 августа вышли две части беседы. Разговор начали ап. Павлом, а закончили современными теологами. Посередине были религиозная философия и академическая теология начала XX в. и о. Н. Афанасьев. Говорили о том, как в этих трех точках менялось значение понятия харизмы.

Если интересно послушать, то искать нужно в архиве записей этих двух дней в 16:00: тут и тут.

Фото взял у Пиотровского

Помните, в прошлом году у нас была школа для старшеклассников про новомучеников?

Сейчас расскажу вам кое-что и попрошу поделиться с остальными.

В октябре 2026 года мы запускаем школу «Новомученики: история и память» специально для старшеклассников.

В течение трех дней участников ждет насыщенная программа: лекции специалистов о трагическом и героическом опыте жизни в XX в., семинары с обсуждением богословских текстов новомучеников, работа над собственными исследовательскими проектами, документальный спектакль и экскурсия по Московскому епархиальному дому, где в 1917–1918 гг. проходил Поместный Собор, избравший патриарха Тихона и ставший Собором Новомучеников.

Важно: Регистрация и отбор закрываются 1 октября. Успейте подать заявку!

Все детали и форма заявки — здесь. Не откладывайте, мест немного!

Как связаны матушка-земля, русский декаданс и споры о матриархате — и при чём тут церковный историк?

Отвечаем на это в статье «Власть земли и власть ключей: бахофеновские мотивы в исследованиях С. И. Смирнова»

В статье рассматривается историографический кейс из русской церковно-исторической науки начала XX в., в рамках которого характерная для эпохи позднего модерна культурная оппозиция мужского и женского проецируется на исследовательский материал. Анализируются тексты «Бабы богомерзкие» и «Исповедь земле» доктора церковной истории С. И. Смирнова. В них мужское и женское начала изображаются как противоборствующие силы в религии, прежде всего проявляющиеся в противостоянии христианства и язычества. Подавление женского начала в религии Смирнов диагностирует как причину активного развития маргинальной религиозности. Примерами последней он считает народное представление о матери-земле, отпускающей грехи, и женское жречество Древней Руси. В статье прослеживается влияние на взгляды Смирнова не только дискуссий начала XX в. о возрождении женских церковных служений, но и культурных и исследовательских программ, освещавших «женский вопрос». Прежде всего через русское правоведение и этнографию второй половины XIX в., а также через немецкое антиковедение (рассматриваемые в статье как источники смирновской концепции) идеи Смирнова соотносятся с дискуссиями вокруг «Материнского права» И. Я. Бахофена. В наследии Смирнова можно выделить три ключевых мотива, отражающих суть этих дискуссий: борьба между мужским и женским началами осмысляется как часть исторического процесса; становление духовной отцовской власти связывается с приходом христианства; на этом фоне возникает новая форма духовной общности, обозначаемая понятием «покаяльной семьи».

Спасибо, Кирилл, за интерес.
При этом, знаете, текст Смирнова «Исповедь земле» активно усваивался как его современниками, так и нашими.

Свящ. А. Соболев через два года опубликовал работу «Обряд прощания с землей пред исповедью, заговоры и духовные стихи», где он пишет, развивая идеи Смирнова, с не меньшей поэтичностью:

Земля для него [русского человека] живое существо, чистая и святая матушка, которую он благоговейно почитает. В этом благоговейном почитании, против которого еще в XV—XVI столетиях восставали строгие поборники буквы заветов православия, громя в церковных стенах народное суеверие, таятся пережитки языческого обожествления земли. Но ни грозные обличения, ни время — со всею его безпощадностью — не искоренило этого предания далеких дней, затонувших во мраке веков, отошедших в бездонные глубины прошлого — стародавнего: Земля до сего времени чтится за святую; священный ужас перед ней сковывает простолюдина, которому приходится «рвать грудушку земли сохой острою, расплывчатой», заставляя матушку-землю служить себе. У ней, как у божества, просит простолюдин прощения в содеянных грехах, надеясь его поличить, что мы и можем увидать из обряда прощания с землей пред церковной исповедью (с. 7-8)

Соболев исследует не древний контекст, а то, как соответствующий обряд бытовал в современности. А взял его описание он у одной старушки, собрав попутно любопытный этнографический материал, который в брошюре и публикуется.

Дальше Н. И. Толстой в 1988 г. публикует «Покаяние земле» (Этнолингвистическая заметка). Тоже отдает должное Смирнову, но фокус свой смещает на Достоевского, чтобы потом указать: «действия Раскольнико­ва на Сенной площади, внушенные ему Соней, имеют историко-этнографическую основу, возникшую в глубокой древности» (с. 139). А мне показалось важной не только эта основа, но и то, как с ней работают в культуре рубежа XIX и XX веков. И, в общем-то, статья «Власть земли и власть ключей» отвечает на этот вопрос.

На Коммерсант.Наука где-то среди статей о растворе для прямой печати фоточувствительных элементов и новом виде рачков в Сибири вышла статья о том, как открывали русское богословие…

Читаем, чтобы узнать, куда привели пути русского богословия.

Вышла статья «Сублимация, единоплотие и белый монастырь», которая посвящена проблеме пересечения психоаналитического и теологического языков в текстах о. А. Жураковского. Эта публикация завершает мою трилогию о трилогии Жураковского о «Вселенской Евхаристии».

Жураковский на молодую голову написал три статьи — «К вопросу о вечных муках», «Тайна любви и таинство брака», «Литургический канон теперь и прежде» — которые я постарался рассмотреть через темы сублимации, братства и мученичества.

Это я к тому, что 9 ноября в 19:00 будет моя лекция в «Покровских воротах» о том, как молодой богослов пытался маневрировать между русским «декадансом» и «ренессансом». Записывайтесь.

Прочитал сегодня вечером речь иеромонаха Антония (Храповицкого) перед защитой магистерской диссертации (21 декабря 1887 г.) на тему «Психологические данные в пользу свободы воли и нравственной ответственности». Текст интересен не только как исторический памятник, но и как показатель того, как в то время работала академическая теология.

1. В академической теологии, конечно, превалировала систематическая мысль над исторической (в отличие от сегодняшней ситуации). Автор вступает в содержательную полемику с Кантом, детерминизмом, утилитаризмом, евдемонизмом и пессимизмом. Это не декорации, а попытка проверить богословские утверждения о человеке на философскую прочность. Сегодня, как представляется, исторические исследования в значительной степени вытеснили теоретическую работу. Я и сам скорее историк, но именно поэтому вижу, что вытеснение теоретической работы исторической не идет на пользу.
2. Храповицкий пишет, что преподаватель академии рекомендовал ему «Критику чистого разума», которую он добросовестно проштудировал. Если бы Храповицкий писал сегодня, то он бы опирался, вероятно, на работы Сапольски о детерминизме, а его собеседниками были бы компатибилисты вроде Деннета. Или он бы взял кого-то другого?
Описание актуальности выглядит довольно мило — результат своей работы он посвящает тем, кто любит теорию, но сам призван к практической деятельности:

«Если бы выводы нашего сочинения послужили в утешение тем мыслящим умам, которые, по причине избранного ими звания, не имеют однако возможности продолжать свое книжно-научное развитие и должны жертвовать запросами талантливой мысли ради нравственной помощи меньшей братии; если б, говорю, ваша книга укрепила их в бодрости на принятом пути и при сохранении в них прежнего высокого уважения к науке и знанию, однако поддержало в них убеждение, что бескорыстная пастырская любовь и практическое проведение в жизнь начал истины и добра, достойны еще высшего благоговения, чем теоретическая мудрость: то этого одного было бы нам вполне достаточно, чтобы не считать свой труд бесцельным»

Философская рефлексия должна дать будущим священникам не только квалификацию, но и устойчивость в практической деятельности.

3. В благодарностях он отмечает семейственный характер академической жизни, сочувствие наставников, общую настроенность на поиск истины:

«Как поступивший в академию из светской школы и поэтому имевший лучшую возможность заметить ее отличительные свойства, которые прочим ее сынам кажутся свойствами общими для всякой школы, я считаю позволенным и должным исповедать здесь пред лицом общества о тех высоких преимуществах, которыми отличается наша alma mater пред всеми светскими учебными заведениями. Тo, что моим товарищам, выросшим в школе духовной, казалось естественным так, что «иначе и быть не может», т. е. и та, чисто семейственная постановка академической жизни, которая так участливо относится к каждой единице академических средств, то сочувствие, которое встречал в наставниках студент со всеми своими нуждами, то единодушие и горячее сочувствие всей академии началам истины и добра, началам просвещения и нравственности, которое естественно усвояется в конце концов и каждым ее отдельным членом: все это заставило меня в продолжении всех моих студенческих годов благословлять тот день, когда я впервые вошел в этот священный дом и горячо убеждать товарищей, что с потерей доступа в университеты, каждый из них ничего не потерял, что только неведение, одно неведение служит причиной тому, что все лучшие силы светской молодежи еще не устремляются в стены нашей дорогой академии»

Тогда эти слова, конечно, били в самый нерв — в желание семинаристов уходить в университеты, а сегодня эти слова узнаваемы для тех, кто учился в ПСТГУ: речь о той же семейственной среде и церковной мотивации образования.

Забыл рассказать: 20 студентов поступило на «Религиозную философию». Может, немного буду рассказывать о том, как программа развивается и на какие темы у нас будут писать магистерские работы. Если Вам это интересно, ставьте 🫥 — очень философский смайлик.

А я летом хотел прочитать один учебник, но не успел — берусь за него сейчас. Это сборник Religion and European Philosophy: Key Thinkers from Kant to Žižek. Обзор очень интригует. Во введении они пишут, что религиоведение и теология во многом обязаны европейской философской традиции: Кант, Гегель, Ницше, Хайдеггер и другие прямо или косвенно задали язык и проблемы этих дисциплин. Центральный контекст — спор о секуляризации и так называемом «возвращении религиозного». Тезис, что модернизация неизбежно ведет к упадку религии, оспаривается: религия не «вернулась», потому что никогда не исчезала. И более того — секулярное и религиозное переплетены.

34 главы, пять разделов. Каждая глава устроена одинаково: биография, главные темы, религиозные и теологические элементы, значение для современного религиоведения и теологии. Если будет что-то интересное, буду делиться.

«Живая традиция» провела очередной конкурс и поддержала много интересных проектов в ПСТГУ, в том числе один наш — «Изучение духовенства в России на рубеже XIX и XX вв. между историко-культурным и богословским запросами».

Вместе со студентами теперь будем работать в архивах, изучать наследие русских дореволюцинных исследователей и публиковать свои статьи о них, организуем конференцию к юбилею С. И. Смирнова, проведем семинары на базе Лаборатории исследований церковных институций по Экземлярскому, Лебедеву и Карсавину.

Оказывается, у о. Павла Хондзинского вышла статья про эпилог работы Лосева "Эрос у Платона", слова из которого я взял в качестве эпиграфа к статье про Жураковского:

«Мы знаем, что Царство Божие, при настоящей мировой действительности, только внутри нас. Мы только вслушиваемся в затаенную мглу мироздания, взыскующего красоты, и ждем того конца времен, когда все и всё едино будет, когда

Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.

До тех пор Эрос есть только наше теургическое томление»

О. Павел нашел в этом тексте три скрытые отсылки к Вяч. Иванову, которые позволяют сделать вывод, что Лосев не просто последний философ Серебряного века, а свидетель его крушения, переоценивающий его религиозные идеи изнутри катастрофы.

Лосев принимает язык Соловьева и Иванова, но отказывается от их теургической попытки «своими руками» осуществить Царство Божие в государстве, искусстве или истории. Царство Божие «при настоящей мировой действительности» оказывается «только внутри нас»; Эрос — не программа преображения мира, а подвиг, одиночество и ожидание.

Итог, к которому ведет о. Павел: подлинная теургия и всеединство у Лосева — достояние не будущего, а прошлого. Там, в средневековой культуре, идеи были живыми личностями святых, а социальность и культура отвечали этому строю. Но

при соприкосновении с этой красотой теургическое томление может и сегодня посетить нас, но лишь как (платоновское?)

воспоминание

, помогающее нам перестрадать умножающуюся «гнусность бытия».

Жураковский же ищет третий путь между идеализацией прошлого и утопией будущего: он помещает осуществление всеединства и преображенного эроса в таинство, совершающееся здесь и сейчас, — в Евхаристию и брак как подвиг. Но это осуществление у него не тотально и не публично: оно скрыто в Церкви. В советские годы этот путь отчасти приближается к лосевскому томлению, но все равно не становится простой ретроспекцией.