Вышла моя рецензия «Время или безвременье евхаристической экклезиологии?» на ту самую книгу А. Вуден.

Прочитать можно по ссылке: https://periodical.pstgu.ru/ru/pdf/article/9170

Идеальный эпиграф к какой-нибудь работе про долгий XIX век из «Глазами клоуна»

… и пожалуйста, не презирайте девятнадцатый век. У вас такой голос, словно вы презираете девятнадцатый век.

— Правильно, — сказал я, — я его ненавижу.

— Это заблуждение, — сказал он, — чепуха. … Лучше подождите до конца двадцатого века, а потом уже можете ненавидеть девятнадцатый.

Моё церковное становление происходило под постоянным влиянием авторов школы евхаристической экклезиологии (как на уровне книжек, так и на уровне практик).

Последние годы некоторые глубоко уважаемые мной люди проводят богословскую работу по её критическому осмыслению (чем богословы и должны в общем-то заниматься).

И вот, в последнем "Вестнике" вышла статья

Хондзинский П. В., прот. К вопросу об интерпретации протопр. Николаем Афанасьевым новозаветных текстов и посланий сщмч. Игнатия Антиохийского // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2026. Вып. 125. С. 9-25.

В ней автор подробно рассматривает методологические предпосылки богословия о. Николая.

Этот текст не отменяет и не порицает ЕЭ, но делает её восприятие более осмысленным и трезвым.

И при том, что я остаюсь во многом адептом ЕЭ, я рад выводам этой статьи, показывающей, что ...


и здесь я процитирую рецензию Славы Ячменика @Academia_Ch, опубликованную в том же выпуске "Вестника"

является ли евхаристическая экклезиология утраченной нормой (...), либо одной из (...) интерпретаций того, что есть Церковь? Моя личная позиция состоит в том, что искать ответ на этот вопрос непродуктивно чисто с научной точки зрения, и евхаристическую экклезиологию
следует изучать не как путь «назад в прошлое» или «вперед в будущее», а скорее как богословский проект своего времени, который больше может сказать не об опыте древней Церкви, а скорее о той призме, через которую Афанасьев на этот опыт смотрит.

Ячменик В. А. Время или безвременье евхаристической экклезиологии? // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2026. Вып. 125. С. 144-148 — Рец. на кн.: Wooden A. Recovering the Eucharistic Ecclesiology of the Early Church: An Introduction to Nicolas Afanasiev. Washington: The Catholic University of America Press, 2025. XXXVI, 224 p.

Вышла первая рецензия на наш учебник по русской патрологии от нашего коллеги Г. В. Бежанидзе.

Вся справедливая критика касается, в основном, богословско-политических взглядов русских святых.

Тем более нельзя не согласиться с тем, что автор пишет в самом начале рецензии, что и является неизбежным полем для различных неточностей:

Если по другим областям богословия уже существовали учебные пособия и, таким образом, работа по написанию новых учебников велась не «с чистого листа», то по истории русской святоотеческой традиции не существует даже обобщающих монографий, если не считать работ протоиерея Павла Хондзинского, который, собственно, и возглавил коллектив авторов учебника.

Кирилл написал пост про евхаристическую екклисиологию, в которой в том числе цитирует статью о. Павла Хондзинского и рецензию Славы @Academia_Ch. Мне интересно — я тоже думаю про евхаристическую екклисиологию.

Главный абзац о. Павла, по-моему, такой:

Таким образом, мы приходим по меньшей мере к обратимости афанасьевского тезиса, гласящего: «...если даже некоторые тексты Игнатия могут быть истолкованы как доказательство, что он признавал существование универсальной церкви, то такого рода экзегеза возможна только при априорной предпосылке существования у Игнатия учения об универсальной церкви». Очевидно, однако, что с равным основанием можно утверждать и противоположное: если даже некоторые тексты св. Игнатия, могут быть истолкованы как доказательство исповедания им евхаристической экклесиологии, то такого рода экзегеза возможна только при априорном приписывании Игнатию афанасьевской богословской предпосылки.

А у Славы такой:

В конечном счете мы все-таки остаемся перед выбором — является ли ев-харистическая экклезиология утраченной нормой (но тогда ее утрата не может быть объяснена исключительно исторической логикой развития церковной жизни), либо одной из, пусть и самой корректной, интерпретаций того, что есть Церковь? Моя личная позиция состоит в том, что искать ответ на этот вопрос не продуктивно чисто с научной точки зрения, и евхаристическую экклезиологию следует изучать не как путь «назад в прошлое» или «вперед в будущее», а скорее как богословский проект своего времени, который больше может сказать не об опыте древней Церкви, а скорее о той призме, через которую Афанасьев на этот опыт смотрит.

То есть: с научной точки зрения нельзя сказать, что евхаристическая екклисиология следует из текстов I-II века. Это скорее интерпретация, которую можно наложить на эти данные.

***

Даже с научной точки зрения мне это удивительно: теории ведь никогда не следуют из данных, они их объясняют и достраивают. Но почему вообще думать, что евхаристическая екклисиология — это нечто из области науки? Скорее это из области тайнозрения, откровения Божия о Церкви. И вопрос, который задаёт Слава: утраченная норма или одна (самая корректная) интерпретация — это ведь тоже из области тайнозрения!

Но одну важную интуицию я оП и с СЯ разделяю: евхаристическая екклисиология недостаточна. Это очень важный шаг вперед, но недостаточный, неполный.

Дорогие коллеги, Кирилл и Алексей, отозвались на текст моей рецензии на кн. Вуден, а также на вышедшую в том же номере статью о. П. Хондзинского. В этом обсуждении прозвучал важный тезис, с которым я не могу согласиться. Его суть: евхаристическую экклезиологию (ЕЭ) следует рассматривать как «тайнозрение», как некое откровение о Церкви, которое находится вне научной верификации. Мне кажется, что такая постановка не только уводит от сути, но и искажает сам замысел Афанасьева. Он не был мистиком, строящим умозрительные конструкции. Он был историком и богословом, который предложил очень конкретную методологию, и в этом — как сила, так и уязвимость его проекта. Вуден в своей книге показывает, что Афанасьев работал в поле историко-богословского синтеза. Это принципиально важный момент. Афанасьев не вычитывал ЕЭ из текстов напрямую. Он столкнулся с ситуацией, хорошо известной любому церковному историку: «...когда исторические свидетельства не поддерживают или даже противоречат существующему церковному учению» (Wooden, p. 63). И здесь он делает методологический шаг, который Вуден описывает так:

Использование экклезиологии как модели для заполнения пробелов в исторических свидетельствах может быть неподходящим при изучении человеческих институтов, однако оно оправдано при исследовании Церкви как богочеловеческой реальности. При отсутствии исторически проверяемых данных экклезиология обеспечивает богословскую верификацию исторических гипотез о жизни ранней Церкви (Wooden, p. 65).

Иными словами, путь Афанасьева: история → экклезиология (как модель) → возвращение к истории. И сам он называл это «спекуляцией», но «спекуляцией, основанной на твердом основании экклезиологии» (Wooden, p. 68). И здесь, на мой взгляд, кроется самое важное. Афанасьев не отрицает, что строит гипотезу. Более того, он признает ее гипотетический характер. Но его «твердое основание» — это не откровение, а именно экклезиологическая модель, которая для него становится априорным условием возможности исторической реконструкции. Именно здесь мы подходим к уязвимости метода, о которой пишет о. Павел в своей статье. Вуден фиксирует это предельно честно: «Как и любая историческая гипотеза, евхаристическая экклезиология никогда не может быть окончательно подтверждена или опровергнута исторически и всегда будет оставаться открытой для критики, особенно за предполагаемо избирательное использование источников» (Wooden, p. 69). О. Павел показывает в своей работе именно эту обратимость афанасьевского тезиса: экзегеза Игнатия зависит от априорной предпосылки. Но это не означает, что Афанасьев «неправ». Это означает, что его проект — это оптический прибор, который позволяет увидеть Церковь определенным образом, но не гарантирует, что мы видим «вещь в себе». И теперь главное. Вместо того чтобы спорить, «истинна» ли ЕЭ как норма, или это всего лишь одна из интерпретаций, я предлагаю кардинально сместить фокус. И здесь я бы хотел использовать слово, которое уже прозвучало в разговоре — критика оснований, но не в богословском, а скорее в кантовском смысле. Нам пора перестать быть апологетами или критиками Афанасьева. Нам пора спросить себя: почему этот проект вообще появился в XX веке? Почему именно у русского богословия в эмиграции возникла потребность в такой модели? Вуден фиксирует любопытный факт: первоначально Афанасьев интересовался ролью государства в развитии соборных институтов, но затем его фокус сместился к происхождению епископского служения. Почему? Потому что мир, в котором государство и Церковь находились в симфонии, рухнул. В эмиграции, в ситуации юрисдикционного хаоса, «универсальная» модель перестала работать. И Афанасьев нашел точку опоры там, где государство и история бессильны — в евхаристическом собрании как внеисторическом событии. Это не делает ЕЭ «ложной». Это делает ее богословским ответом на вызов своего времени. Но если мы не поймем этого генезиса, мы будем вечно гадать, является ли ЕЭ «утраченной нормой». А этот вопрос, как я и писал в рецензии, непродуктивен с чисто научной точки зрения.

ЕЭ — это не тайнозрение, а сложный историко-богословский конструкт, предложенный для решения конкретной задачи: как описать Церковь в ситуации, когда привычные институциональные и исторические скрепы утрачены. Она уязвима как любая историческая гипотеза. И именно поэтому мы должны перестать доказывать ее истинность и начать изучать ее как документ нашей собственной богословской истории. Это и есть та самая работа с самими собой, которая, как мне кажется, сейчас нужнее всего. Тогда ЕЭ перестанет быть предметом спора о прошлом и станет инструментом понимания нашего настоящего.

С моей точки зрения, наиболее уязвимое место концепции Афанасьева — это не проблема интерпретации источников, а проблема места человека в церковном сообществе. Об этом много писали, а у нас — А. Шишков в статье «Структура церковного управления в евхаристической экклезиологии»

… несмотря на особую роль предстоятеля в деле принятия решений, местная церковь распознается евхаристической экклезиологией в первую очередь как коллективный актор. В собрании не может быть индивидуализированных действий, даже активность епископа нельзя назвать в строгом смысле индивидуальной. Он вынужден все время соотносить свои действия с мнением общины. … Любые проявления индивидуальной воли, интересов, мнений при принятии решений в общине распознаются евхаристической экклезиологией как нарушение. Афанасьев … выступал против приватизации служений в местной церкви. Причина в том, что основная идея евхаристической экклезиологии заключается в радикальном единстве всех участников евхаристии с Христом и посредством этого между собой. Любая индивидуализация внутри евхаристической общины разрушает ее единство и делает использование евхаристической модели бессмысленным.

Мне видится, что позиция в этом вопросе Вуден не совсем удачна: она апеллирует к тому, что эта постановка проблемы из современности, а Афанасьев пишет про ранних христиан — но тут мы и сталкиваемся с проблемой того, что тогда мы Афанасьева воспринимаем как историка и актуальных проблем ЕЭ решить не может, но как историка мы его тоже воспринимать не хотим. Вот что она пишет:

Афанасьев рассматривал сам термин «индивидуализация» как признак отступления от евхаристической экклезиологии. Он часто говорил о пагубных последствиях индивидуализации таинств и Евхаристии, индивидуализации литургического участия, индивидуализации смысла действенности таинств и индивидуализации эсхатологии — всех явлений, которые затемняют истинное значение церковности, или смысл жизни как Церкви, выраженный принципом «epi to auto». Можно с уверенностью утверждать, что Афанасьев не использовал слова «личный» («personal») и «индивидуальный» («individual») как синонимы. Хотя все участвуют в жизни Церкви лично и в соответствии со свободой совести, главный принцип церковной жизни — это «epi to auto», противоположный фрагментации, порождаемой индивидуализацией (p. 161)

Но тут мы сталкиваемся с другой проблемой — Афанасьев смотрит на церковные таинства довольно автоматизировано, как часто говорил об этом и писал о. П. Хондзинский. В другой своей статье «Св. Киприан в русском богословии первой трети ХХ в.» он пишет:

Показательно, что человеческое начало со всем его мыслимым и действительным несовершенством из евхаристической экклесиологии Афанасьева практически полностью удалено. Это достигается Афанасьевым благодаря тезису, на который он неизменно опирается в своих построениях, усваивая его также сщмч. Игнатию. Тезис сводится к следующему. Во всяком евхаристическом собрании не только в евхаристических Дарах в полноте присутствует сам Христос (что очевидно), но и само собрание, независимо от личной погруженности его членов в таинство и их внутреннего духовного состояния, совершенным образом воспринимает в себя всю полноту Его тела таким образом, что всецело выявляет его собой. Иными словами, итогом евхаристического собрания становится совершенная репрезентация тела Христова совокупностью членов местной Церкви в равной и полной мере. Таинство всегда абсолютно действенно постольку, поскольку действительно, будучи не только, так сказать, ex opere operato, но и ex acceptione accepto.

Поэтому ЕЭ задает своего рода тоталитарность в отношении человека — как с точки зрения индивидуальных решений внутри общины (Шишков), так и с точки зрения личного отношения к совершающемуся таинству (Хондзинский). Это уже системная проблема ЕЭ как экклезиологической модели.

С наступающим учебным годом, коллеги!

https://vkvideo.ru/video-11839179_456239353?t=1s

В августе интересно для себя побеседовал с М. Лобановой на радио Град Петров о «Духовных вождях». В программе «Книжное обозрение» от 2 и 9 августа вышли две части беседы. Разговор начали ап. Павлом, а закончили современными теологами. Посередине были религиозная философия и академическая теология начала XX в. и о. Н. Афанасьев. Говорили о том, как в этих трех точках менялось значение понятия харизмы.

Если интересно послушать, то искать нужно в архиве записей этих двух дней в 16:00: тут и тут.

Фото взял у Пиотровского

Помните, в прошлом году у нас была школа для старшеклассников про новомучеников?

Сейчас расскажу вам кое-что и попрошу поделиться с остальными.

В октябре 2026 года мы запускаем школу «Новомученики: история и память» специально для старшеклассников.

В течение трех дней участников ждет насыщенная программа: лекции специалистов о трагическом и героическом опыте жизни в XX в., семинары с обсуждением богословских текстов новомучеников, работа над собственными исследовательскими проектами, документальный спектакль и экскурсия по Московскому епархиальному дому, где в 1917–1918 гг. проходил Поместный Собор, избравший патриарха Тихона и ставший Собором Новомучеников.

Важно: Регистрация и отбор закрываются 1 октября. Успейте подать заявку!

Все детали и форма заявки — здесь. Не откладывайте, мест немного!