— А вот и зря, — сказал он ехидно. — Прямо — это как раз самый дурацкий совет. Там тебя даже Кикимора жалеть не будет. Ну, бывай. Не поминай лихом.

И погас.

— Эй! — я стукнула по кирпичу. — А как же правда? Ты сказал — два бреда, один правда. Какой был правдой?

Из холодной топки донеслось тихое, едва слышное:

— А вот и угадай. В этом и смысл.

Я посидела ещё минуту, глядя на остывающую золу. Потом встала, отряхнула колени и решила:

— Ладно. Прямо так прямо. Хуже, чем в прошлый раз, когда я очнулась, как с похмелья, и встретила ту старуху с носком, уже не будет. Надеюсь.

#говорящая_печь
#буян
#три_совета
#шторм_новый

Часть 3: Колодец забвения, или Самое страшное, что я когда-либо видела

После разговора с печником я шла прямо. Не направо, не налево, а прямо, как он и советовал (или не советовал — чёрт его разбери). Тропа больше не виляла, а вытянулась в струну, будто кто-то натянул её от моей спины до горизонта. Идти было легко, но скучно. Вокруг — всё те же сосны, кусты и тишина. И жажда. Дикая, навязчивая жажда, от которой пересыхало горло, а язык превращался в наждачку.

— Водички бы, — просипела я, вспоминая все ругательства, которые знала. Хоть из лужи. Хоть глоточек.

И тут, будто услышав, лес расступился. На поляне, заросшей мхом и папоротником, стоял колодец. Старый, замшелый, с покосившимся срубом и верёвкой, которая висела, как высохшая змея. Внутри чернела вода — или просто тьма? Я подбежала, схватилась за край, наклонилась...
И...
Внизу, в чёрной глади, было не моё отражение. Там был он. Моя память. Моя самая страшная, самая стыдная, самая запрятанная глубоко-глубоко картинка, которую я никогда не хотела видеть.

Больница. Белые стены. Тяжёлый запах лекарств и чего-то ещё — смерти?
На кровати — близкий человек. Тот, кого я любила. Худой, прозрачный, с запавшими глазами, которые уже ничего не видят.
Он умирал. Долго. Мучительно. Каждый вдох давался с хрипом, каждое движение — с болью. А я сидела рядом. Не потому, что была героем. А потому, что не могла уйти.

В отражении я видела себя — опухшую от недосыпа, с пустыми глазами, в мятой кофте. Я сидела и… ничего не чувствовала. Кроме усталости. Глухой, всепоглощающей, животной усталости. И ещё — ожидания. Когда же это закончится. Когда он уже перестанет мучиться. Когда я смогу, наконец, выдохнуть и уйти. Мне было стыдно. До чёрной, рвущей изнутри тошноты –стыдно. Как можно желать смерти тому, кого любишь? Как можно устать настолько, что хочется, чтобы всё просто… прекратилось?

А он лежал и не мог даже сказать, что ему нужно. Беспомощный. Зависимый. Слабее новорождённого. А я… я была рядом, но уже не с ним. Я была рядом с собственным бессилием и сгорала от стыда.

Колодец показал это всё. Безжалостно, крупным планом. Каждую морщину на моём лице. Каждую каплю отвращения к себе.

Я отшатнулась, как от удара.

— Нет, — прошептала я. — Это не я. Я не хочу это видеть. Заберите.

Но колодец молчал. Он просто ждал. Ждал, что я сделаю.

Я лихорадочно ощупала карманы. Три предмета от старухи — на месте. Гвоздь, горошина, перо. А рядом… что это? Я вытащила странную, мокрую верёвку, которой там точно не было. Она пахла тиной и чем-то сладковато-гнилым. Откуда? Когда я успела её подобрать? Или она сама влезла?

— Лишний предмет, — пробормотала я, глядя на неё. — Вот это удача. Как раз для колодца.

Верёвка свисала с моего кулака, и вдруг я поняла, что делать.

Засыпать колодец? Стыд не засыпается землёй. Разбить отражение камнем? Оно не разбивается, оно всегда со мной.

А если… не бороться? А если просто отпустить?

Я достала из кармана горошину. Маленькую, сморщенную, ту самую. Зачем она мне? Чтобы искать? Чтобы найти, где правда? Или чтобы разбухнуть и вытолкнуть камень, как советовал печник? Не знаю.

Но я кинула горошину в колодец.

Она упала в воду — не булькнула, а засветилась. Тёплым, зелёным светом, как тот, что был в моём холсте в прошлой жизни. И свет этот поплыл по поверхности, разгоняя тьму. Отражение задрожало, расплылось, а потом… изменилось.

Я снова увидела ту палату. Тот же человек. Но теперь я смотрела на него иначе. Я увидела не свою усталость, а его покой. В последние минуты его лицо разгладилось, он будто отпустил что-то. И я — я тоже отпустила. Я перестала ждать конца. Я просто была рядом. С ним. С собой. С этим ужасным, человеческим, неизбежным.

Свет погас. В колодце снова была вода, и в ней — моё обычное, уставшее, но живое лицо.

Горошины не стало. Вместо неё в кармане лежала та самая мокрая верёвка, которая, кажется, стала сухой и тёплой. Я посмотрела на неё.

— Ладно, — сказала я. — Один предмет потрачен. Два осталось. А верёвка… верёвка пригодится. Вдруг веревка — это и есть тот самый ключ?

Я не знала. Но на душе стало легче. Стыд не ушёл — он просто перестал душить. Он стал частью меня, ещё один шрам. Неприятно, но не смертельно.

Пить вдруг перехотелось, я как будто уже напилась воды, даже почувствовала её вкус–(вода оказалась чистой и холодной), закинула верёвку на плечо и пошла дальше. Прямо. Или направо? Кажется, всё равно.

Главное, что я сделала шаг. Не от воспоминания, а через него.

#колодец_забвения
#буян
#три_предмета
#шторм_новый

Часть 4: Лес моей жизни, или Как я встретила лесовика Добби и наконец-то перестала искать там, где не надо, то, что не нужно.

После колодца я шла бодрее. Лес стал гуще, тропа — то появляться, то исчезать.

В какой-то момент я поняла, что плутаю уже час, а вокруг одни и те же сосны. Три сосны. Буквально.

— Моя жизнь,- сказала я в пустоту. И я в трёх соснах.

И тут я заметила странность. На ветке висели мои кроссовки. Те самые, в которых я пришла. Посмотрев вниз, –на ногах были… лапти.
Кроссовки — на дереве, лапти — на мне.

— Ах ты ж… — выдохнула я.

Рядом, на пеньке, сидел маленький лохматый лесовик с длинным носом и ушами как у таксы, и жевал что-то.

— Добби, — представился он. Вещи перекладываю. Люблю, когда всё не на своих местах. А может, наоборот, там, где нужно.

— Зачем? — спросила я.

— А зачем ты свою жизнь постоянно перекладываешь? — ответил он. Всё ищешь что-то. То работу, то смысл, то любовь, предназначение. А потом находишь не то и не там. И снова ищешь. Живи и наслаждайся процессом.
Оглянись вокруг, что видишь?

Я хотела возразить, но огляделась.
Зеркало висит на ветке — и отражение – понимающая, удобная подруга, вечная спасательница.
И вот уже не поймёшь, где ты, а где маски, навязанные ожиданиями других, которым мне надоело соответствовать.
Будильник в муравейнике — вечная гонка за временем, как всё успеть– которая никуда не привела.
Старый ржавый ключ в гнезде — символ всех дверей, которые я пыталась открыть, но они оказались не моими. Всё чужое, не моё. И я вдруг поняла: я не хочу это искать. Мне это не нужно.

— Слушай, Добби, — сказала я. — А если я перестану искать? Если просто приму, что кроссовки на дереве, а на мне лапти?
И пойду дальше.

Добби перестал жевать и, как мне показалось, посмотрел на меня уважительно.

— Первый раз такой ответ слышу. Люди обычно бегают, вещи собирают. А ты — нет.
Ну-ка, проверь карман, всё на месте?

Верёвка исчезла. Вместо неё — рыбья чешуя. Тёплая, серебристая, пахнущая морем и островами.

— Это от памяти, — сказал Добби. — Старая ушла, новая пришла.

— Пойдёшь со мной? — спросила я.

— А вещи перекладывать можно?

— Только не нужные.

Добби хмыкнул и запрыгнул мне на плечо.

И мы пошли дальше.
Лес перестал быть лабиринтом. Может потому, что я наконец-то перестала искать там, где не надо,
то, что не нужно.
И в лаптях, кстати- очень удобно😁

Часть 5: Мост через реку Забудь-траву, или Глоток, который я так и не сделала

Лес кончился внезапно. Как будто кто-то сменил кусок декорации. Передо мной расстилался пустынный берег, а за ним — река. Только воды в ней не было. Вместо воды колыхалась трава. Высокая, серая, с сизым отливом. Она шевелилась без ветра, будто под ней кто-то ворочался. Трава-память. Трава-забвение.

— Забудь-трава, — шепнул Добби с моего плеча и весь сжался. — Плохое место. Не ходи туда.

— А куда мне идти? — спросила я, глядя на единственный мост. Старый, каменный, выщербленный. Он перекинулся через реку и упирался в туман на том берегу. Я сделала шаг — и воздух передо мной стал горячим. Мост пылал невидимым огнём. Я отшатнулась.

— Калинов мост, — сказал Добби. — Раскалённый. Живой не пройдёт. Или пройдёт, но не живым станет.

— Ты оптимист, — хмыкнула я.

На нашем берегу, у самого моста, стоял проводник. Молчаливый, небритый мужик в чужом пиджаке — слишком маленьком, тесном в плечах, с чужой нашивкой.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на чашу. Глиняную, тёмную, дымящуюся. Оттуда шёл пар и пахло горькой полынью. И чем-то ещё— мёдом? Или кровью? Запах был горьковато-сладкий, неприятный..

Проводник протянул чашу. Молча.

— Что это? — спросила я. Он не ответил.

— Это отвар забвения, — сказал Добби. — Выпьешь — забудешь самое тяжёлое.
То, что тревожит, то, от чего не спишь ночами. Станешь лёгкой.
Сможешь перейти мост.

— А не выпью?

— Тогда не перейдёшь. Останешься здесь. Или полезешь в траву — там тебя забудут. Навсегда.

Я посмотрела на чашу. Она была так близко. И вдруг поняла: вот он ‐ Выбор.
Без простого выхода. Без вариантов.

Я могла забыть всё. Тот самый день.
Те самые часы у больничной койки.
Его лицо. Свою усталость. Свою вину.
Своё «когда же это закончится».
Я могла стать чистой, как новый холст.
И перейти мост, стать той, кто не помнит.

Но что тогда останется?

Я закрыла глаза и увидела его.
Живого, весёлого, свободного.
Его свобода была близка к безответственности, и это меня и притягивало. Меня, такую ответственную, такую в границах, такую правильную.
А он, он был совсем неправильный.
–И пусть весь мир подождёт,- говорил он,
и мы сбегали. От всего и от всех.

А потом его не стало. А я осталась.
С этой своей правильностью, с этой вечной ответственностью, с этой тоской, которая выплескивалась из моих глаз. Я искала его в других — в случайных взглядах, в смехе, в чужой небрежности. Примеряла чужие лица, как маски. Надеялась, что кто-то скажет: «Пусть весь мир подождёт ».
Но никто не говорил. Все торопились. Требовали. Чего-то хотели. Куда-то спешили.

Но забыть его? Нет. Никогда. Потому что если я забуду его — ту лёгкость, тот побег,
те слова — я забуду себя.
Ту, которая однажды тоже позволила миру подождать.
Эта память была неотделима от той, последней. Это был один человек. Я не могла забыть одно, не потеряв другое.

— Нет, — сказала я. Мой голос не дрожал.
Не буду.

Проводник не убрал чашу. Он просто смотрел.

— Я не хочу быть лёгкой, — сказала я.
Я хочу быть собой. Со всей этой тяжестью. Потому что это — моя жизнь. И он в ней был.

Я достала из кармана гвоздь.
Ржавый, кривой, первый предмет, что дада мне старуха , и подумала:
— Мне говорили, держаться, и я держусь.
За память. За боль. За любовь.
За то, что сделало меня такой.

Сжала ржавый гвоздь в кулаке.
Он был холодным, мёртвым — и вдруг отозвался теплом. Живым, пульсирующим, как сердце. Не обожёг, а согрел.
Будто сказал: «Держись. Я с тобой».
И в этом тепле исчез мой страх.
Не забывать. Не отступать. Идти вперёд.

Проводник кивнул и я вдруг заметила — его пиджак был не просто чужим, а застёгнут наизнанку, пуговицы не на тех местах.
Я рассмеялась — горько, сквозь слёзы, которые навернулись.

— Ты тоже носишь не своё, — сказала я.
Мы все носим. Чужие ожидания, чужие роли. Но я снимаю их. Здесь и сейчас.

Раскалённый воздух обжигал лицо.
Я знала, что мне будет больно. Очень.
Но я не хотела забывать. Сжав гвоздь сильнее — он ответил новым, уверенным теплом. И ступила на мост...

— Пошли, Добби, — сказала я. — Перейдём. Как-нибудь.

Добби молчал. Проводник убрал чашу и я сделала первый шаг ...

Часть 6: Сердце Буяна, или Как я чуть не осталась без рук в пещере

После Калинова моста я была похожа на котлету, которую пережарили с двух сторон. Ноги гудели, руки висели как плети, а Добби на плече тихо постанывал — его тоже подпалило.
Но мы перешли живые. Почти.

Я попыталась пошевелить руками. Они не слушались, от слова " вообще". Висели вдоль туловища, как чужие, мёртвые.
— Это ещё что? — возмутилась я.
— Калинов мост, — вздохнул Добби. — Расплата. Руки отсохли. Пройдёт, но не сразу.

— Дальше, — сказала я, откашливая пепел. Куда теперь?

Добби молча показал лапой вперёд. Там, в тумане, проступала скала. Высокая, чёрная, с узким проходом, похожим на разинутый рот. Вход в пещеру, грот. Он как будто бы ждал нас, что б проглотить. Ну и местечко, одно другого лучше, подумала я.

— Сердце Буяна, — сказал Добби. Там внутри.

Мы медленно вошли в пещеру и огляделись.
Стены влажно блестели, с потолка капало, пахло сыростью .
В глубине, на каменном выступе, лежал светящийся хрустальный осколок– размером с кулак, неровный, но чистый, как слеза.
Он пульсировал — слабо, но ровно. В его глубине переливались огни: зелёные, синие, золотые.

— Это сердце? — спросила я.
— Да.

Я смотрела на пульсирующий осколок и вдруг поняла зачем я здесь. Не за сокровищами, не за славой, не для приключений .
Я шла через этот дурацкий остров. Через колодец вины, плутала в трёх соснах, через раскалённый мост, чтобы… принять себя?
Ту, которая не боится своей памяти.
Ту, которая перестала играть чужие роли.
Я хотела примириться с прошлым  и с настоящим — с этим днём, с этим выбором.
Всё, что было — было.
Всё, что я сделала — сделала. Теперь нужно просто решить: оставаться прежней, и тащить дальше на себе груз вины, ошибок, несказанных слов и извинений, или просто принять себя.
Без масок.
Без ожиданий.
Просто — я.

— Если разбить –остров исчезнет. Если ничего не делать – останется как есть. Если добавить что-то…
Добби замялся.
— Остров изменится.

  Я выбрала добавить рыбью чешую, новую память, но вот незадача, руки по-прежнему висели как плети...

— И как же мне теперь её достать?
— А я на что? — фыркнул Добби. Спрыгнул с плеча, ловко забрался в карман моей куртки и вытащил её. Держал  в лапках, как драгоценность.

— Открывай рот.
— Что?
— Открывай, говорю. Зубами возьмёшь. Или ты думала, я за тебя магию творить буду? Это твой выбор.

Я послушно разинула рот и Добби аккуратно вложил чешую мне между зубов. Прикусила — и почувствовала металлический вкус, соль, море.

— Не проглоти, — предупредил он. — Просто положи на осколок.

Я наклонилась над хрустальным сердцем и, стараясь не выронить чешую, опустила её прямо в центр. Она легла на светящуюся поверхность — и в тот же миг осколок вспыхнул. Тёплым, золотистым светом, как маленькое солнце. По его поверхности пошли новые трещины-прожилки, и чешуя вплавилась в него, став частью узора. Свет стал ровнее, спокойнее.

Я отпрянула — подскользнулась, чуть не расшибла лоб об камень, но смогла удержать равновесие.  Добби охнул.

А потом мир изменился. Пещера перестала быть сырой и тёмной. Стены засветились изнутри, на них проступили рисунки — цветы, деревья, реки. В воздухе запахло мёдом и сосной. А из глубины пещеры открылся выход. Не туда, откуда мы пришли, а в новый, яркий мир. Тропа вела к дому? К свободе? В другую реальность?

— Ты добавила память, - сказал Добби. Ту, что сама выбрала, остров принял и теперь он станет другим.
А ты… ты сможешь уйти.

— А если бы разбила?
— Остров бы исчез, а ты бы осталась в небытии–  навсегда.

Я посмотрела на свои руки, они начали понемногу отходить. Пошевелила пальцами, уф, хорошо то как, оживают.

— Значит, я выбрала правильно?

— Ты выбрала, — сказал Добби. А правильно или нет — увидишь.

Хрустальный осколок светился уже ровно, спокойно, он пульсировал в такт моему сердцу.
И я поняла: этот остров теперь всегда будет со мной, моей частичкой, воспоминанием. Чешуёй на дне кармана и вкусом соли и моря на губах.

— Пошли, — сказала я Добби.
Пещера будто вздохнула и затихла...

Ну вот и вечер, и скоро домой😁у меня тут новое желание появилось🙈😁
Научиться ездить на электроскутере😁вот, тренируюсь.Сижу пока 😂

Каждый раз, когда я участвую в литературном запуске ( конкурсе), я нахожу что то новое для себя, в себе.
Задания интересные 😁.
Сегодня история седьмая , финал.
Я вздохнула, и стало ещё чуть легче, чуть свободнее.

Часть 7
Обратная дорога или как я прощалась с Буяном

Пещера вздохнула и затихла. Хрустальный осколок, сердце острова, теперь светил ровно и спокойно, без прежней тревожной пульсации.
Моя рыбья чешуя навсегда вплавилась в его глубину — тонкая серебристая прожилка, напоминание о том, что память может быть не тяжёлой, а светлой. Я оставила там частичку себя. Пусть хранит.

— Пошли, — сказала я Добби, и голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Нам пора.

Мы вышли из пещеры, и я зажмурилась — так ярко ударил в глаза новый, преображённый свет.
Тропа вилась через луг плавно, как неторопливая река. Влажная трава касалась лаптей, пахло мятой, мокрой травой и почему-то пирогами — тем самым, домашним запахом из детства, который невозможно забыть, даже если очень стараешься.

— Знаешь, — сказал Добби с моего плеча, цепляясь за воротник, — я провожу тебя только до бани. Дальше ты сама. Это твоя дорога.

— Добби, — я остановилась и полезла в карман. — Возьми перо. То самое, с самого начала. Пусть оно останется у тебя, чтобы ты меня вспоминал. Не как гостью, а как… ну, как друга, который забрёл на огонёк и обещал вернуться.

Он взял перо бережно, почти благоговейно, и спрятал за ухом. Глаза его сделались вдруг влажными, как утренняя листва.

— Тогда, — сказал он тихо, — если захочешь меня увидеть, выйди на берег, подбрось в воздух песчинку — любую. И скажи просто: «Добби, я скучаю».
Я услышу и приду.
Даже если буду занят — приду.

Я кивнула, не доверяя голосу, боясь расплакаться.

Баня показалась из-за поворота не сразу. Сначала я услышала её: привычное, уже почти родное кудахтанье бани на курьих ногах. Она дремала, пригретая солнцем, и дым из её трубы вился такой же неторопливый, как в первый день. Ничего не изменилось. И в этом была своя, особая прелесть.

На крыльце сидела та же старуха. Всё в том же застиранном халате, только на ногах были пушистые домашние тапки с помпонами — один чуть порван, другой целый. Рядом лежал готовый носок, а в руках она вязала второй. На плече у неё, как бессменный часовой, сидел воробей — нахохленный, серьёзный, раньше я его не видела.

Я подошла, остановилась у ступеньки.

— Здравствуй. Я вернулась.

Старуха не подняла глаз, спицы продолжали своё тихое постукивание.

— Нашла? — спросила она, и в голосе не было ни любопытства, не интереса. Просто констатация.

— Нашла, — ответила я.

— И что теперь?

— Видно будет. Но, кажется, я больше не боюсь смотреть назад.

Она кивнула, отложила вязание и, покопавшись в складках халата, протянула мне лапоть. Плетёный, лёгкий, пахнущий дымом и сухой травой.

— Держи. Оберег. Можешь в доме в сундуке хранить, можешь в машину положить — ты ж недавно за руль села, он тебя и от лихачей убережёт, и от дурацких мыслей в пробке.

— А вы? — спросила я, принимая лапоть.

— А у меня тапки, — она шевельнула пушистой ногой. — Теплее.

Я взяла лапоть, повертела в руках. Лёгкий, как перо. Потом достала из кармана гвоздь. Ржавый, но всё ещё хранивший тепло — то самое, что согрело меня на Калиновом мосту.

— Это вам, — сказала я. — Взамен. На память.

Старуха взяла гвоздь, покрутила в пальцах, поднесла к свету.

— Сгодится, — усмехнулась она. — Крышу починю. Или судьбу подлатаю. Нужная вещь в хозяйстве.

Воробей на её плече чирикнул — коротко, одобрительно, — и снова нахохлился, давая понять, что его мнение учтено и можно продолжать.

— Садись, — вдруг сказала старуха, кивнув на ступеньку рядом. — Чаю выпьем. Молча. Я устала говорить, и ты, поди, наговорилась по пути.

Я села на скрипучую ступеньку, Добби спрыгнул с плеча, устроился на моих коленях клубком. Старуха достала откуда-то из-под крыльца закопчённый чайник, три глиняные кружки — не похожие одна на другую, как три разные судьбы. Разлила что-то тёмное, пахнущее травами, мёдом и ещё чем-то неуловимым — то ли воспоминанием, то ли обещанием.

Мы пили молча. Закат золотил доски, тени удлинялись, и в этой тишине, без единого слова, я вдруг поняла всё, что не понимала раньше. Что можно не спасать никого. Можно просто сидеть рядом с тем, кто тебя не осуждает.
Пить чай, который не купишь в магазине.
И молчать. И это — тоже магия. Самая настоящая.

— Лапти не снимешь? — спросила старуха, когда кружки опустели.

— Нет, — сказала я, посмотрев на свои ноги. — Привыкла. И вообще, в лаптях удобно. Не жмут, не давят, и дышится в них как-то… свободнее.

Она рассмеялась. Сухо, по-старушечьи, но искренне — так смеётся тот, кто давно не ждёт от жизни чудес, но всё ещё им рад.

— Ну, ступай. С тропы не сходи — а то будешь вокруг острова гулять, как неприкаянная. Тропа сама выведет к твоему дому.
К твоему порогу.

Я встала, отряхнула колени. Повернулась к Добби.

— Прощай, друг.

Он спрыгнул на землю, подошёл ближе.

— Не прощай, — сказал он. — Ты же знаешь пароль. Скажешь — и я приду. Хоть на край света. Хоть в твоё Цветогорье. Ты же обещала познакомить меня с духами гор и водопадов.

— Обещала, — улыбнулась я.

Я сунула лапоть-оберег в рюкзак, поправила лямки и шагнула на тропу.

Сделала шаг, второй, обернулась. Старуха махала спицей — не прощалась, а так, для порядка. Воробей чирикнул что-то короткое, почти ласковое. А Добби сидел на ступеньке старой, дряхлой лестницы, прижимал к груди моё перо и смотрел вслед.

И я пошла. В лаптях.
С третьим лаптем в рюкзаке — лёгким, как сон. С новой памятью внутри, которая больше не тянула вниз, а согревала, как тот чай из облезлой кружки.
Без гвоздя, без чешуи, без пера — но с чем-то гораздо более важным.

С верой, что всё хорошо, и будет ещё лучше ❤️...

#шторм
#прощание

Котятам тоже нравится Севина каша😁

Ой ржу😁
Мисочка как раз по размеру🙈😁

После детского мастер класса, который у нас прошёл сегодня, у меня появилась идея 💡😁
Мастер-класс для взрослых.
Думаю, взрослым тоже интересно будет😁