Несколько дней я отдуплялась от заказа😁
Подыскивала подходящее слово : отходила?не, всё же отдуплялась.Вот дупло– это заказ.Вот я–белка, выпрыгнувшая из дупла. Смешно.
Эмоции неоднозначные.
Ну, начнём с хорошего:
1) Я кайфанула. Рисовать мне нравится, как и всегда.В какой то момент ты перестаёшь думать,( как? ) и просто рисуешь.
2) Заказчик был в восторге.
Это всегда приятно, и я прям чувствую поток эндорфинов
3)Страшно не было.
Потом у меня началось самокопание😂
Я опять проваливаюсь в уныние, по поводу того, как мало я умею. Конечно, это первый опыт, но если б не Маша, я б растерялась, и накосячила, сто пудов.
У меня нет образного мышления, и без хорошей, качественной картинки перед глазами, очень сложно.
Маша рисовала из головы, без рефренса, и мне было сложно понять, что делать.
Контакт с заказчиком.
Вот тоже, изначально был иишный рефренс, и он ему понравился.Но там ствол более выпуклый, обьемный, я б так и нарисовала, а он в процессе сказал, что хочет, что б дерево было как бы внутри стены, а не обьёмно.Маша сразу поняла задачу, и ствол получился лёгким, и живописным.
Я б накосячила.
Анализируя всё, я пребываю в ещё большей растерянности.
Неужели я настолько не чувствую живопись, что могу только срисовывать с картинки?Но как бы на курсе, где я училась, по росписи стен, на это прям был упор, работать строго по утвержденному эскизу. Получается, что это сложно, одно дело на бумаге фото, другое дело– стена, на которой совсем иначе всё смотрится.
Вообщем, вопросов больше, чем ответов.
Надо ещё искать заказы, ну или они меня сами найдут, как этот.
Может тогда я смогу начать понимать и себя, и заказчика, и живопись.

Мне нравится жить быстро

Да, наверное сейчас я лучше узнаю себя, когда я постоянно в движении.
Даже когда мы приехали в Адыгею, и вроде б, чуть замедлились, я старалась всё успеть.
Съездить в горы, организовать шашлыки, купить корм для собак, на кладбище, навестить близких.
Стену нарисовать.
Казалось, что много дел, но я не устала, а лишь переключила скорость на третью.
Сегодня искала новую квартиру, поближе к работе, и даже сходила посмотрела одну. Дом недалеко, но квартира неуютная, какая то угловатая, и похожа на ту, где я сейчас живу.
Завтра ещё одну посмотрю.
Хочется вернуться к рисованию, а для этого мне нужен хотя бы стол. И не на кухне 😁. Желательно.
Так вот, вернусь к своей мысли.
Когда что-то происходит, надо принимать решения, действовать, организовывать, – я поняла, что прям кайфую 😁.
И устаю гораздо меньше, чем когда нахожусь в ничегонеделании.
Спокойная жизнь на пенсии– это не про меня, не для меня.
Когда-то я мечтала о спокойной жизни, пенсия, хобби.
Мечты сбываются, но может так оказаться, что не зная себя, мечтаешь не о том.

Размышлять о себе?
Что, заняться больше нечем, времени много появилось свободного?😁
Я с детства задумчивая внутрь😁
Книжки сделали своё дело, а читала я их взахлёб.
Под одеялом ночью с фонариком, когда ела за столом( и мама не ругалась) главное, что б книжку не пачкала, на уроках под партой.
Выдуманные миры, истории, и ситуации.
Потом я выросла. Поняла , что настоящая жизнь очень отличается от книжной.
Стала думать меньше😁
Жизнь бежала, и в какой-то то момент, я вдруг поняла, что очень мало знаю про себя. Что мне нравится, чего хочу, куда идти. С кем.
Вот с того самого момента я и вернулась к саморефлексии.
А лишняя она или нет, не знаю. Пока для меня – не лишняя. Нужная.
Мне интересно узнавать себя, смотреть на себя, слушать себя.
Раньше было некогда.

P.S.
Я немного завидую тем, кому всё понятно в этой жизни. Про себя, про людей.
Мне наверное и жизни не хватит, что б разобраться.
Но есть к чему стремиться😁

Боже, какое счастье 😍
Проснуться утром, птички за окном поют, на работу пять минут пешком.
Не на такси, не на своей машине 🤣.
Пешком.
Я вчера переехала в новую съёмную квартиру. В пяти минутах от нашей пиццерии 🍕.
Первый этаж. Старый жилищный фонд. Тихий, зелёный двор, много зелени и деревьев.
Мне больше не нужно любоваться на многоэтажки с балкона. Хотя здесь балкона даже два, и на одном из них расположена кухня.
Я и вчера была счастлива.
И не только из-за пасхального воскресенья 🌿
Когда ехала по пробкам в машине, набитой вещами под завязку.
Сказала сыну,:-
грузим всё!
Запихиваем, утрамбовываем, но что б за один раз мы переехали.
Сорок минут по пробкам , о боже, я больше не буду ездить по этой ужасной дороге. Где хренова туча полос, и фиг знает, кто по какой едет, и по какой надо ехать мне🙈😂
Без острой необходимости, я лучше на такси.
Вообщем, сплошные приятности.
Как же мало надо человеку для счастья😁
Всем хорошего дня 😁❤️☺️

До.
Сын:
– Чё то надо взбодриться немного. А поехали, ты меня в магазин свозишь, тут недалеко.
После:
– Плюс один седой волос.
Мама, я лучше на такси.
Два километра, два.
Я опять куда-то не туда свернула. Какой-то злой дядька громко сигналил и обзывался. Нашла дорогу случайно. Сын вышел по пути. Доехала. Смогла припарковаться в единственное свободное место на парковке.
Вернулись 😅.
Плюс один седой волос.
🙈😂

Всем привет 👋
Я снова вписалась в литературный ивент.
Шесть историй.

Часть 1:
Переступи порог, или Как я оказалась на Буяне с похмелья

Просыпаться на холодном песке под крик чаек — это, знаете ли, не лучший вариант начала дня. Особенно когда последнее, что ты помнишь, — это тёплый диван, чашка чая и сериал, где главный герой наконец-то объяснился в любви. А теперь — песок в трусах, соль на губах и полное отсутствие понимания, где твои тапки.

Я села. Голова гудела, как старый холодильник. Вокруг — вода. Везде. И странный, невысокий островок, поросший чахлым кустарником и одной кривой сосной. А на сосне… на сосне висела баня. Настоящая, бревенчатая, с проржавевшим тазом на крыше и трубой, из которой шёл дым. И кудахтала. Да, баня кудахтала, как несушка, которой подложили яйцо.
И старая, дряхлая лестница...

— Ну конечно, — пробормотала я, потирая затылок. — Буян. Избушка на курьих ногах. Только у меня баня. Потому что везёт мне на оригинальные версии.

Из двери, которая открылась с таким скрипом, будто сто лет никто не смазывал петли, вышла старуха. Медленно, кряхтя, спустилась по ступенькам , и внимательно посмотрела на меня. Не классическая Яга в ступе, а просто бабка в застиранном халате и резиновых сапогах. В руке она держала недовязанный носок, спицы торчали в разные стороны . Гигантский, явно на лешего размером.

— Очухалась? — спросила она, не глядя на меня. — А то лежишь тут рожей в песок, чайки уже обсидеть пытались.

— Извините, — сказала я, вставая и отряхиваясь. — А где я? И как отсюда уйти?

— А вот это, милая, как раз два вопроса, на которые я не отвечаю. Правила. — Она достала из кармана халата три предмета и, не глядя, сунула их мне в ладонь. — Держи. На три случая. Потратишь — дальше сама.

Я разжала кулак. Там лежали:

1. Ржавый гвоздь (похоже, от той самой бани).
2. Сухая горошина (прямо как в сказке про принцессу на горошине, только эта была сморщенная и какая-то подозрительная).
3. Перо (не воронье и не соколиное, а самое обычное — сизое, с голубиной шеи, из тех, что в парке под ногами валяются).

— Эм… спасибо? — я повертела их. — И что с ними делать?

Старуха помолчала, потом подняла на меня глаза — светлые, выцветшие, но с таким выражением, что я невольно выпрямилась.

— Один вопрос у тебя есть, кроме тех двух. Задавай. И не тупи.

Я задумалась. Не «где я», не «как уйти». Значит, надо спросить что-то такое… про смысл. Или про судьбу. Может, про предназначение?

— Бабушка, — сказала я доверительно. — А эти три предмета — они мне помогут не облажаться? Или я всё равно облажаюсь, но хотя бы эффектно?

Она хмыкнула. Хмыкнула так, что носок её, казалось, усмехнулся вместе с ней.

— Загадкой отвечу, — сказала она. — Гвоздь — держаться. Горошина — искать. Перо — лететь. А облажаться — это ты всегда успеешь, без предметов.

И засмеялась. Недолго, сухо, как треск спички. Потом махнула рукой в сторону единственной тропинки, которая вела от бани вглубь острова — через кусты, кочки и туман.

— Ступай, что ли. Приключение ждёт. А баню не трожь — она кусается.

Я вздохнула. Сунула гвоздь, горошину и перо в карман джинсов (спасибо, что они вообще на мне были, и не пижама). И шагнула на тропу.

Туман сомкнулся за спиной. Баня закудахтала прощально. Впереди ничего не было видно, но ноги сами несли меня вперёд — видимо, к тому самому «потратишь — дальше сам».

— Шесть частей, говорите? — пробормотала я, спотыкаясь о корень. — Ну, держитесь. Я хотя бы не скучаю.

#переступи_порог
#буян
#три_предмета
#шторм_новый

Часть 2: Говорящая печь, или Три совета, из которых я, как обычно, выберу не тот

Тропа виляла, как ёжик в тумане.
Туман то рассеивался, то сгущался снова, и в этих его просветах мне открывались то кривая берёза с надписью «Здесь был Вася», то куст с ягодами, похожими на мелкие синие помидоры (я пробовать не стала — не самоубийца). Идиллия, в общем. Романтика. Одиссея на минималках.

Через час (или день? здесь время текло как-то странно — то ускорялось, то замирало) я выбрела на поляну. И там стояла печь.

Не просто печь. Печище. Кирпичная, побитая временем, с провалившимся подом и трубой, которая уже почти разрушилась и заканчивалась просто обрывком дыма, висящим в воздухе. Вокруг — ни деревни, ни дома. Одна печь посреди леса. Как памятник сама себе. И из её топки светился оранжевый, неровный свет и раздавалось ворчание.

— Чтоб тебя… опять эти ходоки… — донеслось изнутри. — Ноги не мыли, в дом не заходили, а лезут. Куда прёшь, коза?

Я заглянула внутрь. Там, на раскалённых углях, сидел дух. Маленький, лысый, с бородой, заправленной за поясок из бересты. Он помешивал кочергой в золе и сверлил меня взглядом из-под мохнатых бровей.

— Здрасьте, — сказала я. — А вы, наверное, печник?

— А кто же ещё? Домовой? — фыркнул он. — Печник я. Дух очага, тепло да еда. А ты кто такая? На принцессу не похожа. Визгу много, а толку — как от козла молока.

— Я путешественница, — осторожно сказала я. — Меня старуха отправила. Сказала, приключение будет. А вы, наверное, знаете, куда дальше идти?

— А то! — Печник подбоченился (насколько это возможно в раскалённой топке). — Я тут сто лет сижу, всех вижу. И тебя вижу. Несчастная ты, видать, в поход-то собралась — ни спичек, ни тушёнки. Ладно. Дам тебе три совета. Два — дурацкие, один — умный. Какой выберешь — твои проблемы. Слушать будешь?

— А что, у меня есть выбор? — вздохнула я, присаживаясь на ближайший пень.

— Выбор есть всегда, — хмыкнул печник. — Но ты, по лицу вижу, вечно не тот выбираешь. Ну, давай, чеши за ухом, слушай.

Совет первый (он произнёс его скороговоркой, будто рекламу диванов):

— Направо пойдёшь — к реке придёшь. Там на дне камень лежит, а под камнем — сундук. В сундуке — ключ. Ключ откроет дверь в башню, где тебя ждёт корона и полцарства в придачу. А чтоб камень поднять — брось в воду свою горошину, она разбухнет и вытолкнет. Просто, как два пальца.

Я на всякий случай пересчитала пальцы. Все пять.

Совет второй (он уже явно издевался):

— Налево пойдёшь — в болото угодишь. Там Кикимора живёт, она тебе гадать будет на ржавых ложках. Скажет, где клад зарыт. Только клад тот — меч-кладенец. А он тяжёлый, ты его не утащишь. Лучше сразу утопиться, чтоб не мучиться.

Совет третий (печник вдруг стал серьёзным, брови нахмурил):

— Прямо пойдёшь — к трём соснам придёшь. Там тебя никто не ждёт. Там просто лес. Но если посидишь, послушаешь тишину — может, поймёшь, что тебе дальше делать. Без ключей, без короны, без клада. Скучно, зато честно.

Он замолчал и уставился на меня. Из топки пахло горелым хлебом и чем-то ещё — то ли мятой, то ли сосновыми шишками.

— Всё, — сказал печник. — Выбирай. Только не долго. У меня угли прогорают.

Я сидела и перебирала в голове. Первый совет — проще пареной репы. Горошина у меня есть, камень поднять — не проблема. Ключ, корона, полцарства. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Значит, скорее всего, совет первый — чушь. Потому что в сказках просто так ничего не даётся.

Второй — про болото и Кикимору. Тоже подозрительно. Гадания на ложках — это даже для меня слишком. Да и меч-кладенец… ну какой из меня мечник? Я же художник, а не воин. Тоже, наверное, бред.

Третий — самый скучный. Прямо, к трём соснам. Посидеть, послушать тишину. Ничего не делать. Без гарантий. Без обещаний. Именно так, наверное, и звучит правда. Потому что правда обычно не блестит и не звенит. Она просто есть. И ждёт, пока её заметят.

Я вздохнула. И сказала печнику:

— Я пойду прямо. К трём соснам. Посижу, послушаю.

Печник хмыкнул. Помешал угли. И вдруг ухмыльнулся так, что я поняла: он рад, что я не повелась на первые два.

— А вот и зря, — сказал он ехидно. — Прямо — это как раз самый дурацкий совет. Там тебя даже Кикимора жалеть не будет. Ну, бывай. Не поминай лихом.

И погас.

— Эй! — я стукнула по кирпичу. — А как же правда? Ты сказал — два бреда, один правда. Какой был правдой?

Из холодной топки донеслось тихое, едва слышное:

— А вот и угадай. В этом и смысл.

Я посидела ещё минуту, глядя на остывающую золу. Потом встала, отряхнула колени и решила:

— Ладно. Прямо так прямо. Хуже, чем в прошлый раз, когда я очнулась, как с похмелья, и встретила ту старуху с носком, уже не будет. Надеюсь.

#говорящая_печь
#буян
#три_совета
#шторм_новый

Часть 3: Колодец забвения, или Самое страшное, что я когда-либо видела

После разговора с печником я шла прямо. Не направо, не налево, а прямо, как он и советовал (или не советовал — чёрт его разбери). Тропа больше не виляла, а вытянулась в струну, будто кто-то натянул её от моей спины до горизонта. Идти было легко, но скучно. Вокруг — всё те же сосны, кусты и тишина. И жажда. Дикая, навязчивая жажда, от которой пересыхало горло, а язык превращался в наждачку.

— Водички бы, — просипела я, вспоминая все ругательства, которые знала. Хоть из лужи. Хоть глоточек.

И тут, будто услышав, лес расступился. На поляне, заросшей мхом и папоротником, стоял колодец. Старый, замшелый, с покосившимся срубом и верёвкой, которая висела, как высохшая змея. Внутри чернела вода — или просто тьма? Я подбежала, схватилась за край, наклонилась...
И...
Внизу, в чёрной глади, было не моё отражение. Там был он. Моя память. Моя самая страшная, самая стыдная, самая запрятанная глубоко-глубоко картинка, которую я никогда не хотела видеть.

Больница. Белые стены. Тяжёлый запах лекарств и чего-то ещё — смерти?
На кровати — близкий человек. Тот, кого я любила. Худой, прозрачный, с запавшими глазами, которые уже ничего не видят.
Он умирал. Долго. Мучительно. Каждый вдох давался с хрипом, каждое движение — с болью. А я сидела рядом. Не потому, что была героем. А потому, что не могла уйти.

В отражении я видела себя — опухшую от недосыпа, с пустыми глазами, в мятой кофте. Я сидела и… ничего не чувствовала. Кроме усталости. Глухой, всепоглощающей, животной усталости. И ещё — ожидания. Когда же это закончится. Когда он уже перестанет мучиться. Когда я смогу, наконец, выдохнуть и уйти. Мне было стыдно. До чёрной, рвущей изнутри тошноты –стыдно. Как можно желать смерти тому, кого любишь? Как можно устать настолько, что хочется, чтобы всё просто… прекратилось?

А он лежал и не мог даже сказать, что ему нужно. Беспомощный. Зависимый. Слабее новорождённого. А я… я была рядом, но уже не с ним. Я была рядом с собственным бессилием и сгорала от стыда.

Колодец показал это всё. Безжалостно, крупным планом. Каждую морщину на моём лице. Каждую каплю отвращения к себе.

Я отшатнулась, как от удара.

— Нет, — прошептала я. — Это не я. Я не хочу это видеть. Заберите.

Но колодец молчал. Он просто ждал. Ждал, что я сделаю.

Я лихорадочно ощупала карманы. Три предмета от старухи — на месте. Гвоздь, горошина, перо. А рядом… что это? Я вытащила странную, мокрую верёвку, которой там точно не было. Она пахла тиной и чем-то сладковато-гнилым. Откуда? Когда я успела её подобрать? Или она сама влезла?

— Лишний предмет, — пробормотала я, глядя на неё. — Вот это удача. Как раз для колодца.

Верёвка свисала с моего кулака, и вдруг я поняла, что делать.

Засыпать колодец? Стыд не засыпается землёй. Разбить отражение камнем? Оно не разбивается, оно всегда со мной.

А если… не бороться? А если просто отпустить?

Я достала из кармана горошину. Маленькую, сморщенную, ту самую. Зачем она мне? Чтобы искать? Чтобы найти, где правда? Или чтобы разбухнуть и вытолкнуть камень, как советовал печник? Не знаю.

Но я кинула горошину в колодец.

Она упала в воду — не булькнула, а засветилась. Тёплым, зелёным светом, как тот, что был в моём холсте в прошлой жизни. И свет этот поплыл по поверхности, разгоняя тьму. Отражение задрожало, расплылось, а потом… изменилось.

Я снова увидела ту палату. Тот же человек. Но теперь я смотрела на него иначе. Я увидела не свою усталость, а его покой. В последние минуты его лицо разгладилось, он будто отпустил что-то. И я — я тоже отпустила. Я перестала ждать конца. Я просто была рядом. С ним. С собой. С этим ужасным, человеческим, неизбежным.

Свет погас. В колодце снова была вода, и в ней — моё обычное, уставшее, но живое лицо.

Горошины не стало. Вместо неё в кармане лежала та самая мокрая верёвка, которая, кажется, стала сухой и тёплой. Я посмотрела на неё.

— Ладно, — сказала я. — Один предмет потрачен. Два осталось. А верёвка… верёвка пригодится. Вдруг веревка — это и есть тот самый ключ?

Я не знала. Но на душе стало легче. Стыд не ушёл — он просто перестал душить. Он стал частью меня, ещё один шрам. Неприятно, но не смертельно.

Пить вдруг перехотелось, я как будто уже напилась воды, даже почувствовала её вкус–(вода оказалась чистой и холодной), закинула верёвку на плечо и пошла дальше. Прямо. Или направо? Кажется, всё равно.

Главное, что я сделала шаг. Не от воспоминания, а через него.

#колодец_забвения
#буян
#три_предмета
#шторм_новый

Часть 4: Лес моей жизни, или Как я встретила лесовика Добби и наконец-то перестала искать там, где не надо, то, что не нужно.

После колодца я шла бодрее. Лес стал гуще, тропа — то появляться, то исчезать.

В какой-то момент я поняла, что плутаю уже час, а вокруг одни и те же сосны. Три сосны. Буквально.

— Моя жизнь,- сказала я в пустоту. И я в трёх соснах.

И тут я заметила странность. На ветке висели мои кроссовки. Те самые, в которых я пришла. Посмотрев вниз, –на ногах были… лапти.
Кроссовки — на дереве, лапти — на мне.

— Ах ты ж… — выдохнула я.

Рядом, на пеньке, сидел маленький лохматый лесовик с длинным носом и ушами как у таксы, и жевал что-то.

— Добби, — представился он. Вещи перекладываю. Люблю, когда всё не на своих местах. А может, наоборот, там, где нужно.

— Зачем? — спросила я.

— А зачем ты свою жизнь постоянно перекладываешь? — ответил он. Всё ищешь что-то. То работу, то смысл, то любовь, предназначение. А потом находишь не то и не там. И снова ищешь. Живи и наслаждайся процессом.
Оглянись вокруг, что видишь?

Я хотела возразить, но огляделась.
Зеркало висит на ветке — и отражение – понимающая, удобная подруга, вечная спасательница.
И вот уже не поймёшь, где ты, а где маски, навязанные ожиданиями других, которым мне надоело соответствовать.
Будильник в муравейнике — вечная гонка за временем, как всё успеть– которая никуда не привела.
Старый ржавый ключ в гнезде — символ всех дверей, которые я пыталась открыть, но они оказались не моими. Всё чужое, не моё. И я вдруг поняла: я не хочу это искать. Мне это не нужно.

— Слушай, Добби, — сказала я. — А если я перестану искать? Если просто приму, что кроссовки на дереве, а на мне лапти?
И пойду дальше.

Добби перестал жевать и, как мне показалось, посмотрел на меня уважительно.

— Первый раз такой ответ слышу. Люди обычно бегают, вещи собирают. А ты — нет.
Ну-ка, проверь карман, всё на месте?

Верёвка исчезла. Вместо неё — рыбья чешуя. Тёплая, серебристая, пахнущая морем и островами.

— Это от памяти, — сказал Добби. — Старая ушла, новая пришла.

— Пойдёшь со мной? — спросила я.

— А вещи перекладывать можно?

— Только не нужные.

Добби хмыкнул и запрыгнул мне на плечо.

И мы пошли дальше.
Лес перестал быть лабиринтом. Может потому, что я наконец-то перестала искать там, где не надо,
то, что не нужно.
И в лаптях, кстати- очень удобно😁

Часть 5: Мост через реку Забудь-траву, или Глоток, который я так и не сделала

Лес кончился внезапно. Как будто кто-то сменил кусок декорации. Передо мной расстилался пустынный берег, а за ним — река. Только воды в ней не было. Вместо воды колыхалась трава. Высокая, серая, с сизым отливом. Она шевелилась без ветра, будто под ней кто-то ворочался. Трава-память. Трава-забвение.

— Забудь-трава, — шепнул Добби с моего плеча и весь сжался. — Плохое место. Не ходи туда.

— А куда мне идти? — спросила я, глядя на единственный мост. Старый, каменный, выщербленный. Он перекинулся через реку и упирался в туман на том берегу. Я сделала шаг — и воздух передо мной стал горячим. Мост пылал невидимым огнём. Я отшатнулась.

— Калинов мост, — сказал Добби. — Раскалённый. Живой не пройдёт. Или пройдёт, но не живым станет.

— Ты оптимист, — хмыкнула я.

На нашем берегу, у самого моста, стоял проводник. Молчаливый, небритый мужик в чужом пиджаке — слишком маленьком, тесном в плечах, с чужой нашивкой.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на чашу. Глиняную, тёмную, дымящуюся. Оттуда шёл пар и пахло горькой полынью. И чем-то ещё— мёдом? Или кровью? Запах был горьковато-сладкий, неприятный..

Проводник протянул чашу. Молча.

— Что это? — спросила я. Он не ответил.

— Это отвар забвения, — сказал Добби. — Выпьешь — забудешь самое тяжёлое.
То, что тревожит, то, от чего не спишь ночами. Станешь лёгкой.
Сможешь перейти мост.

— А не выпью?

— Тогда не перейдёшь. Останешься здесь. Или полезешь в траву — там тебя забудут. Навсегда.

Я посмотрела на чашу. Она была так близко. И вдруг поняла: вот он ‐ Выбор.
Без простого выхода. Без вариантов.

Я могла забыть всё. Тот самый день.
Те самые часы у больничной койки.
Его лицо. Свою усталость. Свою вину.
Своё «когда же это закончится».
Я могла стать чистой, как новый холст.
И перейти мост, стать той, кто не помнит.

Но что тогда останется?

Я закрыла глаза и увидела его.
Живого, весёлого, свободного.
Его свобода была близка к безответственности, и это меня и притягивало. Меня, такую ответственную, такую в границах, такую правильную.
А он, он был совсем неправильный.
–И пусть весь мир подождёт,- говорил он,
и мы сбегали. От всего и от всех.

А потом его не стало. А я осталась.
С этой своей правильностью, с этой вечной ответственностью, с этой тоской, которая выплескивалась из моих глаз. Я искала его в других — в случайных взглядах, в смехе, в чужой небрежности. Примеряла чужие лица, как маски. Надеялась, что кто-то скажет: «Пусть весь мир подождёт ».
Но никто не говорил. Все торопились. Требовали. Чего-то хотели. Куда-то спешили.

Но забыть его? Нет. Никогда. Потому что если я забуду его — ту лёгкость, тот побег,
те слова — я забуду себя.
Ту, которая однажды тоже позволила миру подождать.
Эта память была неотделима от той, последней. Это был один человек. Я не могла забыть одно, не потеряв другое.

— Нет, — сказала я. Мой голос не дрожал.
Не буду.

Проводник не убрал чашу. Он просто смотрел.

— Я не хочу быть лёгкой, — сказала я.
Я хочу быть собой. Со всей этой тяжестью. Потому что это — моя жизнь. И он в ней был.

Я достала из кармана гвоздь.
Ржавый, кривой, первый предмет, что дада мне старуха , и подумала:
— Мне говорили, держаться, и я держусь.
За память. За боль. За любовь.
За то, что сделало меня такой.

Сжала ржавый гвоздь в кулаке.
Он был холодным, мёртвым — и вдруг отозвался теплом. Живым, пульсирующим, как сердце. Не обожёг, а согрел.
Будто сказал: «Держись. Я с тобой».
И в этом тепле исчез мой страх.
Не забывать. Не отступать. Идти вперёд.

Проводник кивнул и я вдруг заметила — его пиджак был не просто чужим, а застёгнут наизнанку, пуговицы не на тех местах.
Я рассмеялась — горько, сквозь слёзы, которые навернулись.

— Ты тоже носишь не своё, — сказала я.
Мы все носим. Чужие ожидания, чужие роли. Но я снимаю их. Здесь и сейчас.

Раскалённый воздух обжигал лицо.
Я знала, что мне будет больно. Очень.
Но я не хотела забывать. Сжав гвоздь сильнее — он ответил новым, уверенным теплом. И ступила на мост...

— Пошли, Добби, — сказала я. — Перейдём. Как-нибудь.

Добби молчал. Проводник убрал чашу и я сделала первый шаг ...

Часть 6: Сердце Буяна, или Как я чуть не осталась без рук в пещере

После Калинова моста я была похожа на котлету, которую пережарили с двух сторон. Ноги гудели, руки висели как плети, а Добби на плече тихо постанывал — его тоже подпалило.
Но мы перешли живые. Почти.

Я попыталась пошевелить руками. Они не слушались, от слова " вообще". Висели вдоль туловища, как чужие, мёртвые.
— Это ещё что? — возмутилась я.
— Калинов мост, — вздохнул Добби. — Расплата. Руки отсохли. Пройдёт, но не сразу.

— Дальше, — сказала я, откашливая пепел. Куда теперь?

Добби молча показал лапой вперёд. Там, в тумане, проступала скала. Высокая, чёрная, с узким проходом, похожим на разинутый рот. Вход в пещеру, грот. Он как будто бы ждал нас, что б проглотить. Ну и местечко, одно другого лучше, подумала я.

— Сердце Буяна, — сказал Добби. Там внутри.

Мы медленно вошли в пещеру и огляделись.
Стены влажно блестели, с потолка капало, пахло сыростью .
В глубине, на каменном выступе, лежал светящийся хрустальный осколок– размером с кулак, неровный, но чистый, как слеза.
Он пульсировал — слабо, но ровно. В его глубине переливались огни: зелёные, синие, золотые.

— Это сердце? — спросила я.
— Да.

Я смотрела на пульсирующий осколок и вдруг поняла зачем я здесь. Не за сокровищами, не за славой, не для приключений .
Я шла через этот дурацкий остров. Через колодец вины, плутала в трёх соснах, через раскалённый мост, чтобы… принять себя?
Ту, которая не боится своей памяти.
Ту, которая перестала играть чужие роли.
Я хотела примириться с прошлым  и с настоящим — с этим днём, с этим выбором.
Всё, что было — было.
Всё, что я сделала — сделала. Теперь нужно просто решить: оставаться прежней, и тащить дальше на себе груз вины, ошибок, несказанных слов и извинений, или просто принять себя.
Без масок.
Без ожиданий.
Просто — я.

— Если разбить –остров исчезнет. Если ничего не делать – останется как есть. Если добавить что-то…
Добби замялся.
— Остров изменится.

  Я выбрала добавить рыбью чешую, новую память, но вот незадача, руки по-прежнему висели как плети...

— И как же мне теперь её достать?
— А я на что? — фыркнул Добби. Спрыгнул с плеча, ловко забрался в карман моей куртки и вытащил её. Держал  в лапках, как драгоценность.

— Открывай рот.
— Что?
— Открывай, говорю. Зубами возьмёшь. Или ты думала, я за тебя магию творить буду? Это твой выбор.

Я послушно разинула рот и Добби аккуратно вложил чешую мне между зубов. Прикусила — и почувствовала металлический вкус, соль, море.

— Не проглоти, — предупредил он. — Просто положи на осколок.

Я наклонилась над хрустальным сердцем и, стараясь не выронить чешую, опустила её прямо в центр. Она легла на светящуюся поверхность — и в тот же миг осколок вспыхнул. Тёплым, золотистым светом, как маленькое солнце. По его поверхности пошли новые трещины-прожилки, и чешуя вплавилась в него, став частью узора. Свет стал ровнее, спокойнее.

Я отпрянула — подскользнулась, чуть не расшибла лоб об камень, но смогла удержать равновесие.  Добби охнул.

А потом мир изменился. Пещера перестала быть сырой и тёмной. Стены засветились изнутри, на них проступили рисунки — цветы, деревья, реки. В воздухе запахло мёдом и сосной. А из глубины пещеры открылся выход. Не туда, откуда мы пришли, а в новый, яркий мир. Тропа вела к дому? К свободе? В другую реальность?

— Ты добавила память, - сказал Добби. Ту, что сама выбрала, остров принял и теперь он станет другим.
А ты… ты сможешь уйти.

— А если бы разбила?
— Остров бы исчез, а ты бы осталась в небытии–  навсегда.

Я посмотрела на свои руки, они начали понемногу отходить. Пошевелила пальцами, уф, хорошо то как, оживают.

— Значит, я выбрала правильно?

— Ты выбрала, — сказал Добби. А правильно или нет — увидишь.

Хрустальный осколок светился уже ровно, спокойно, он пульсировал в такт моему сердцу.
И я поняла: этот остров теперь всегда будет со мной, моей частичкой, воспоминанием. Чешуёй на дне кармана и вкусом соли и моря на губах.

— Пошли, — сказала я Добби.
Пещера будто вздохнула и затихла...

Ну вот и вечер, и скоро домой😁у меня тут новое желание появилось🙈😁
Научиться ездить на электроскутере😁вот, тренируюсь.Сижу пока 😂

Каждый раз, когда я участвую в литературном запуске ( конкурсе), я нахожу что то новое для себя, в себе.
Задания интересные 😁.
Сегодня история седьмая , финал.
Я вздохнула, и стало ещё чуть легче, чуть свободнее.

Часть 7
Обратная дорога или как я прощалась с Буяном

Пещера вздохнула и затихла. Хрустальный осколок, сердце острова, теперь светил ровно и спокойно, без прежней тревожной пульсации.
Моя рыбья чешуя навсегда вплавилась в его глубину — тонкая серебристая прожилка, напоминание о том, что память может быть не тяжёлой, а светлой. Я оставила там частичку себя. Пусть хранит.

— Пошли, — сказала я Добби, и голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Нам пора.

Мы вышли из пещеры, и я зажмурилась — так ярко ударил в глаза новый, преображённый свет.
Тропа вилась через луг плавно, как неторопливая река. Влажная трава касалась лаптей, пахло мятой, мокрой травой и почему-то пирогами — тем самым, домашним запахом из детства, который невозможно забыть, даже если очень стараешься.

— Знаешь, — сказал Добби с моего плеча, цепляясь за воротник, — я провожу тебя только до бани. Дальше ты сама. Это твоя дорога.

— Добби, — я остановилась и полезла в карман. — Возьми перо. То самое, с самого начала. Пусть оно останется у тебя, чтобы ты меня вспоминал. Не как гостью, а как… ну, как друга, который забрёл на огонёк и обещал вернуться.

Он взял перо бережно, почти благоговейно, и спрятал за ухом. Глаза его сделались вдруг влажными, как утренняя листва.

— Тогда, — сказал он тихо, — если захочешь меня увидеть, выйди на берег, подбрось в воздух песчинку — любую. И скажи просто: «Добби, я скучаю».
Я услышу и приду.
Даже если буду занят — приду.

Я кивнула, не доверяя голосу, боясь расплакаться.

Баня показалась из-за поворота не сразу. Сначала я услышала её: привычное, уже почти родное кудахтанье бани на курьих ногах. Она дремала, пригретая солнцем, и дым из её трубы вился такой же неторопливый, как в первый день. Ничего не изменилось. И в этом была своя, особая прелесть.

На крыльце сидела та же старуха. Всё в том же застиранном халате, только на ногах были пушистые домашние тапки с помпонами — один чуть порван, другой целый. Рядом лежал готовый носок, а в руках она вязала второй. На плече у неё, как бессменный часовой, сидел воробей — нахохленный, серьёзный, раньше я его не видела.

Я подошла, остановилась у ступеньки.

— Здравствуй. Я вернулась.

Старуха не подняла глаз, спицы продолжали своё тихое постукивание.

— Нашла? — спросила она, и в голосе не было ни любопытства, не интереса. Просто констатация.

— Нашла, — ответила я.

— И что теперь?

— Видно будет. Но, кажется, я больше не боюсь смотреть назад.

Она кивнула, отложила вязание и, покопавшись в складках халата, протянула мне лапоть. Плетёный, лёгкий, пахнущий дымом и сухой травой.

— Держи. Оберег. Можешь в доме в сундуке хранить, можешь в машину положить — ты ж недавно за руль села, он тебя и от лихачей убережёт, и от дурацких мыслей в пробке.

— А вы? — спросила я, принимая лапоть.

— А у меня тапки, — она шевельнула пушистой ногой. — Теплее.

Я взяла лапоть, повертела в руках. Лёгкий, как перо. Потом достала из кармана гвоздь. Ржавый, но всё ещё хранивший тепло — то самое, что согрело меня на Калиновом мосту.

— Это вам, — сказала я. — Взамен. На память.

Старуха взяла гвоздь, покрутила в пальцах, поднесла к свету.

— Сгодится, — усмехнулась она. — Крышу починю. Или судьбу подлатаю. Нужная вещь в хозяйстве.

Воробей на её плече чирикнул — коротко, одобрительно, — и снова нахохлился, давая понять, что его мнение учтено и можно продолжать.

— Садись, — вдруг сказала старуха, кивнув на ступеньку рядом. — Чаю выпьем. Молча. Я устала говорить, и ты, поди, наговорилась по пути.

Я села на скрипучую ступеньку, Добби спрыгнул с плеча, устроился на моих коленях клубком. Старуха достала откуда-то из-под крыльца закопчённый чайник, три глиняные кружки — не похожие одна на другую, как три разные судьбы. Разлила что-то тёмное, пахнущее травами, мёдом и ещё чем-то неуловимым — то ли воспоминанием, то ли обещанием.