А потом, когда работа заканчивалась, Виктор закрывал ноутбук и смотрел на Рида особенным взглядом — загадочным, почти опасным.

— Хочешь увидеть нечто?

Рид кивал. Всегда кивал.
И начиналось чудо....

Вик протягивал руку — ладонь вверх, пальцы чуть согнуты. Другой смотрел, затаив дыхание. Сначала ничего не происходило. А потом в воздухе появлялись искры — маленькие, золотистые, будто светлячки. Они танцевали над ладонью Дума, собирались в спираль, превращались в крошечные молнии, которые бились о его пальцы и не причиняли боли.

— Как ты это делаешь!? — шептал Рид, не в силах отвести взгляд.
— Магия, — отвечал Вик просто.
— Но магии не существует..
— Ты видишь её сейчас. Значит, существует!

Рид снимал очки, протирал линзы, надевал снова — но искры не исчезали. Виктор смотрел на него с лёгкой усмешкой и щёлкал пальцами прямо перед лицом Рида.

Щёлк.

Волосы Рида вставали дыбом, наэлектризованные, и падали кудрявыми прядями! Виктор смеялся — впервые за день, впервые за неделю. Смеялся так, как умел только он: тихо, почти беззвучно, но так заразительно, что Рид не мог не улыбнуться в ответ.

— Ты похож на одуванчик, — говорил Дум.
— Ты похож на идиота, — отвечал Рид, поправляя причёску.
— Но я — гениальный идиот!
— Это единственное, в чём мы сходимся!

Они замолкали, и Виктор снова создавал молнии, позволяя Риду разглядывать их, трогать, пытаться анализировать. Рид задавал вопросы — десятки вопросов. Виктор отвечал — уклончиво, загадками, иногда просто пожимал плечами. Но он никогда не отказывался показывать.

Потому что, как понял Рид гораздо позже, Виктору нравилось, что кто-то смотрит на его магию не со страхом, не с отвращением, а с восхищением. Что кто-то не пытается её украсть, использовать, отвергнуть. А просто... смотрит.

Время шло. Они стали ближе — настолько, насколько мог подпустить к себе Виктор фон Дум. Иногда они сидели вместе в столовой — когда Виктор соглашался спуститься с башни, которую называл «своим личным пространством».
Рид замечал, как другие студенты косились на них: гений-ботаник и мрачный аристократ. Странная пара! Но Риду было всё равно.

Однажды в разговоре — Рид уже не помнил, о чём именно — Виктор обронил:

— Жёлтые розы.
— Что? — не понял Рид.
— Мои любимые цветы, — ответил Дум с такой небрежностью, будто признавался в чём-то незначительном.
— Розы. Жёлтые. В моём детстве в Латверии их было много во дворк. Их запах... напоминает мне о доме.

Он сказал это и тут же перевёл тему, будто боялся, что сказал слишком много.
Но Рид запомнил.

Через неделю юный Фантастик стоял перед дверью комнаты юного Доктора Дума с огромным букетом жёлтых роз!
Он не знал, где их достал — наверное, обошел полгорода. Стебли были перевязаны атласной лентой, бутоны — крупные, тяжёлые, пахнущие так, что кружилась голова.

Виктор открыл дверь. Увидел букет. Увидел Рида с его виноватой улыбкой. И его лицо превратилось в маску.

— Что это? — голос был ледяным.
— Цветы. Ты говорил, что любишь жёлтые розы, — Рид протянул букет, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Я подумал...
— Ты подумал не так, — перебил Вик
— Я не нуждаюсь в романтических жестах, Ричардс. И ты — не тот, кто должен их делать.
— Это не романтический жест! — возразил Рид, краснея.
— Это... это просто подарок. Другу.
— Другу? — Виктор усмехнулся. Горько.
— Ты считаешь меня своим другом?
— А ты — нет?

Виктор молчал. Смотрел на букет, на Рида, снова на букет. А потом поднял руку, и зелёное сияние окутало цветы. Букет вырвался из рук Рида, отлетел в сторону и упал на пол, разбросав лепестки.

— Не трать моё время на глупости, — сказал Дум и закрыл дверь.

Рид стоял в коридоре один. Смотрел на рассыпавшиеся розы, на жёлтые лепестки, которые кружились в сквозняке, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Он думал, что они стали ближе. Он думал, что Виктору тоже дорого то, что между ними. Но, видимо, ошибался.

Он ушёл. Не оборачиваясь.
Виктор ждал. Стоял за дверью и слушал шаги, которые удалялись по коридору. Считал секунды, пока не убедился, что Рид ушёл достаточно далеко.

Тогда он открыл дверь.

Букет лежал на полу — помятый, сломанный, с оторванными бутонами. Виктор смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается холод.
Он сделал это. Он сам.
Он оттолкнул единственного человека, который...
который что?

Виктор опустился на колени. Поднял одну розу — ту, что пострадала меньше всего. Стебель был сломан, бутон поник. Дум провёл рукой над цветком, и зелёное сияние обвило растение, затягивая трещины, возвращая лепесткам жизнь.

Он собрал все цветы. Каждый. Каждый лепесток. Каждую сломанную ветку. Восстановил. Поставил в вазу — ту самую, старинную, хрустальную, которую привёз из Латверии.
И унёс в свою комнату.

Там, где никто не видел.
Там, где никто не спросит.

Каждое утро, просыпаясь, Виктор смотрел на жёлтые розы. Они стояли на подоконнике, пылали на солнце, пахли так, что кружилась голова. Как в детстве. Как во дворе.
Как дом.

Он никогда не говорил Риду об этом. Он никогда не признавался, что поднял те цветы. Что хранил их. Что ухаживал за ними, менял воду, подрезал стебли, шептал заклинания, чтобы они стояли дольше.

Потому что если бы Рид узнал — он бы улыбнулся. А эта улыбка предназначалась не Виктору. Эта улыбка предназначалась другу.
А Виктор не был другом..

Или не хотел им быть?

Он сам не знал. Знал только одно: эти розы — единственные цветы в его жизни, которые он принял.
Даже когда отверг.
Даже когда сделал вид, что они ничего не значат.

Они значили всё.
И Виктор ненавидел себя за это.

Кто даст правильный ответ — тот получит 10 лет.
Ладно, шучу. Народ, мне срочно нужна ваша вся помощь, что есть:
Мне нужно, чтобы вы покидали идеи для ОБЛОЖКИ 1 главы ФФ. Абсолютно любые предложения/рефы/образы и т.д. Что угодно! Я изнасиловал целиком и полностью ИИ, он не хочет мне делать обложку, потому что там запретное слово "г*Др*". Помогайте.

Она не хотела убивать.
Она хотела только напугать, отогнать, чтобы они ушли..
Но сила, данная Мефисто, оказалась слишком велика. Когда стражники начали стрелять — арбалеты, пищали — Синтия отразила пули, но не все. Одна скользнула по плечу. Другая попала в бедро. Она закричала от боли и гнева, и чёрный огонь вырвался из неё наружу, неконтролируемый, всепожирающий.

Когда всё кончилось, на земле лежали тела. Не стражников — слишком многих. Среди них были случайные прохожие..
Старуха, которая торговала у дороги. Подросток, который бежал за хлебом. Двое детей, которые играли в кости у забора.

Цыганка стояла посреди пепелища, дрожа, и смотрела на свои руки. Её глаза были чёрными — полностью, без белков.

— Что… что я наделала…!

Она вернулась домой. Забралась на чердак. Села в угол, обхватив колени, и просидела так до утра..
Вернер не нашёл её.

На следующую ночь пришли люди барона. Не стражники — палачи. Они ворвались в дом, вытащили Синтию во двор, привязали к столбу.

— За колдовство! — зачитал приказ глашатай.
— За убийство подданных короля Владимира! За сделку с дьяволом!

Её сожгли заживо.
Не на костре — её бросили в горящий дом, который сами же и подожгли. Синтия не кричала. Она стояла посреди пламени, глядя на небо, и шептала имя сына.
«—Виктор. Виктор. Прости..»

Дьявол забрал душу.
Мефисто сдержал слово.

Вернер узнал о смерти жены через два часа. Он был в соседней деревне, лечил ребёнка с лихорадкой. Прибежал запыхавшийся мальчишка — сын пекаря, который видел всё с колокольни.

— Господин фон Дум! Господин! Вашу жену… её сожгли! Барон приказал! Она ведьма!

Вернер выронил склянку.
Стекло разбилось, настойка растеклась по полу липкой, пахучей лужей. Он не услышал, как мальчишка добавил:
«—Барон сказал, что заодно и вас казнят, потому что вы не смогли спасти королеву! Её болезнь, рак… король в ярости. Вам нужно бежать. Все говорят».

Вернер бежал. Не за вещами. Не за деньгами. За сыном.

Дом встретил его тишиной.
Виктор сидел на полу, среди разбросанных деталей и глиняных обломков, и строил что-то — то, что в его трёхлетней голове было крепостью. При виде отца он поднял голову и улыбнулся. А потом заметил выражение его лица — и улыбка погасла.

— отец? Где мама?
— Некогда, — выдохнул Вернер, заметавшись по комнате. Он хватал с полок свёртки, засовывал в сумку хлеб, флягу, сухие травы, нож — всё, что могло пригодиться в дороге!
— Позже, Виктор! Я всё объясню позже! Сейчас мы уходим.
— Мама обещала поиграть со мной, — голос мальчика задрожал.
— Она сказала, что вернётся, когда…
— Виктор! — Вернер резко обернулся, опустился на корточки, схватил сына за плечи — не больно, но твёрдо.
— Слушай меня! Мамы больше нет! Она ушла. И мы уходим тоже! Если мы останемся — нас убьют! Ты понимаешь слово «убьют»?

Виктор не понимал.
Ему было три года.
Он знал, что такое «больно» — падал с крыльца, обжигался о печь.. Но чтобы «навсегда»? Чтобы «никогда больше не увидеть»? Это было слишком огромно для его маленького сознания..
Он просто кивнул. Потому что папа испугался, а если папа испугался — значит, страшно по-настоящему.

Вернер схватил с кровати одеяло — старое, шерстяное. За считанные секунды укутал сына в плотный кокон, затянул узлом, чтобы не развернулось. Сын стал похож на маленький тюк.

— Молчи, — приказал Вернер.
— Не издавай ни звука, что бы ни случилось!

Он взвалил сумку на плечо, подхватил Виктора на руки и выбежал через чёрный ход — как раз в тот миг, когда парадная дверь затрещала под ударами таранов.

На улице было темно.
Месяц спрятался за тучи, снег падал крупными хлопьями. Вернер добежал до коновязи, где ждала его старая кобыла — выносливая, знающая все тропы.

— отец!, — вдруг сказал Виктор, всё ещё на руках.
— Там свет!

Вернер замер. Мальчик показывал в сторону дороги. Оттуда, из деревни, поднимались огни.
Факелы. Десятки факелов.
Между ними метались собаки — охотничьи, с чёрными мордами и красными глазами.

— Псы, — прошептал Вернер.
— Уже выслали...

Он вскочил в седло, прижал сына к груди, ударил пятками в бока.

— Пошла!