А потом Джеймс дернул запястьем, гася проекцию, и бросился вперед.
Тони не успел среагировать — четырнадцатилетний вихрь врезался ему в грудь, вцепившись пальцами в ткань свитера, уткнувшись лицом туда, где под ребрами когда-то пульсировало реакторное кольцо.

— Тш-ш-ш, — Тони замер, не зная, куда деть руки. Он никогда не умел этого. Объятия. Нежность. Все, чему его не научили.
— Эй, ну ты чего…

— Ты все время говоришь, что он гордился бы, — голос Джеймса звучал глухо, и ткань свитера намокала от слез, которые он так старался сдержать.
— А ты? Ты мной гордишься?

Тони закрыл глаза.

В темноте под веками — Сибирь. Холод. Разбитый щит.
Рука, протянутая ему, несмотря ни на что.

— Дурацкий вопрос, Роджерс, — выдохнул он и, наконец, обнял в ответ. Прижал к себе этого мальчишку, который весил целый мир и имя, которое они оба носили как шрам.
— Конечно, горжусь. Ты — лучшее, что мы… что он оставил. И ты справляешься. Мы справляемся. Я…

Он не договорил.

Джеймс поднял голову.
Глаза красные, мокрые ресницы слиплись, но в зрачках горел тот самый свет. Упрямый. Непобедимый.
До последнего вздоха.

— Я люблю тебя, — сказал Джеймс просто.
— Спасибо тебе. За все.

Тони моргнул. Раз. Другой.

В груди заныло там, где давно уже не было ни дугового реактора, ни осколков. Только пустота, которую он привык не замечать.

— Иди спать, Капитан, — хрипло сказал он.
— Завтра тренировка в шесть утра! Я проверю, чтобы дроны не поддавались!

Джеймс кивнул, но не отпустил. И Тони позволил себе остаться.
Еще минуту. Еще пять.

За окном моросил дождь. Где-то далеко, за океаном, в промерзшей земле Вирджинии спал вечным сном человек, который когда-то научил Тони, что даже щит — это не защита. Защита — это те, кого ты обнимаешь, не боясь уронить.

Он остался, пока дыхание Джеймса не стало ровным. Поправил сбившееся одеяло. Посмотрел на браслет, тускло блеснувший в лунном свете на худом запястье.

— Спокойной ночи, "Стив", — шепнул Тони в пустоту.

И вышел, оставив дверь приоткрытой.

— блять, — выдохнул Баки хрипло. Голос сел, будто он не говорил неделю.
— Ты… ты как здесь?

Питер пожал плечами, делая осторожный шаг вперед.

— Мог бы спросить то же самое. Я каждую неделю прихожу. По средам. Но вас тут раньше не видел. — Он помолчал.
— То есть… видел. Цветы. Всегда свежие, новые. Красные розы. Я думал, может, фанаты какие или… — Он запнулся.
— Это вы, да? Все это время?

Баки не ответил.
Отвернулся обратно к могиле.

Питер подошел ближе. Достал из-за пазухи маленький букет хризантем — осенних, желтых, уже чуть подвявших в тепле кармана. Аккуратно положил к подножию памятника, рядом с розами.

— Привет, мистер Старк, — тихо сказал он.
— Я принес. Извини, что в прошлый раз не был. Экзамены завалили. Но ты же знаешь — я всегда помню!

Он выпрямился. Сунул руки обратно в карманы. Осенний ветер дернул полы его толстовки.

Они молчали долго.
Минуту. Две. Пять.

Питер смотрел на Баки, на его напряженную спину, на металлическую руку, которую солдат бессознательно прятал за спиной, хотя смысла в этом не было — перчатка скрывала металл, но очертания выдавали.

— Он… — начал Питер и осекся. Переступил с ноги на ногу.
— Мистер Старк. Он про вас говорил.

Солдат дернулся, будто его ударили током.

— Что? — Голос прозвучал глухо.

— Ну, не то чтобы прямо про вас. Но однажды, когда мы смотрели старое кино про войну, я спросил, был ли у Капитана Америки кто-то, кроме Пегги. Он сказал: «Был. Солдат. Который просто потерялся». И добавил, что… — Питер сглотнул,
— что если кто и заслуживает второго шанса, так это те, кому не дали выбрать первый.

Баки медленно повернул голову. В глазах — темнота и боль, которую годы не вытравили.

— Ты врешь, парень.

— Я? — Питер даже поперхнулся.
— Я? Врать? Мистер Старк меня убил бы, если бы я хоть раз соврал в таком! Он… он не был злым, мистер Барнс. Сложным — да. Злым — нет. — Питер помялся.
— Можно спросить?

Баки кивнул.
Сглотнул. Отвернулся.

— Вы каждый день приходите. С розами. Вы… вы так и не попросили прощения? При жизни?

— Не успел, — выдохнул сержант. Тишина повисла снова. А потом он добавил, почти неслышно:
— Думаешь, простил бы?

Питер посмотрел на памятник. На каменное лицо человека, который стал для него всем. Который отдал жизнь, чтобы он, Питер, мог стоять здесь и дышать.

— Знаете, — сказал он наконец.
— Мистер Старк был гением. Но еще он был… человеком. Он умел злиться, умел ненавидеть. Но если бы вы поговорили… он бы вас понял. — Питер повернулся к Баки, и в его юных глазах плескалась мудрость, которую дают только потери.
— Даже если бы не простил сразу — он бы понял. Что это не вы. Что это они.

Ветер стих.
На секунду мир замер.

Баки почувствовал, как что-то разжимается внутри. Тот узел, который он носил в груди годами, вдруг стал чуть слабее.
Чуть менее удушающим.

Он посмотрел на розы. Красные. Как в старых фильмах про любовь и войну.

— Спасибо, — хрипло сказал он.

Питер улыбнулся уголком губ.

— За что?

— За то, что сказал.

Питер пожал плечами. Достал из кармана еще один цветок — маленькую розу, красную, явно припасенную про запас — и протянул Баки.

— Положите сами. Сегодня. А завтра… может, не будет так тяжело.

Баки взял цветок. Металлические пальцы, скрытые перчаткой, дрогнули. Он наклонился, положил розу к подножию, рядом с остальными. И когда выпрямился, Питер увидел то, чего никто не видел годами.

Баки Барнс улыбался.

Легко. Едва заметно.
Впервые за долгое-долгое время.

— Пойдем, — сказал он.
— Кофе выпьем. Я угощаю.

Питер кинул последний взгляд на могилу.

— Пока, мистер Старк. Я еще приду!

И они пошли по усыпанной листвой дорожке — старый солдат и мальчик, которого научил прощать человек с железным сердцем.

Вечерний свет струился сквозь витражные окна ретро-бара, окрашивая помещение в теплые тона янтаря и старого виски. Где-то на сцене женщина в перьях и блестках выводила хрипловатым контральто что-то из Эдит Пиаф, а за столиками сидели пары, потягивая коктейли и делая вид, что не следят друг за другом.

Баки Барнс поправил манжету черной рубашки. Темный пиджак сидел на нем как влитой — спасибо портному из Бруклина, который еще помнил сороковые и умел шить так, что плечи смотрелись широко, а талия — узко.
Он чувствовал себя почти человеком. Почти тем парнем, который когда-то танцевал с девушками в залах с такими же люстрами.

Напротив него, облокотившись на край бильярдного стола, стоял Тони Старк.

На Тони был идеально скроенный алый костюм-тройка с тонкой серебристой нитью, которая ловила свет и переливалась при каждом движении. Бабочка сидела чуть криво — он явно поправлял ее на ходу и так и не добил до идеала. В руке — стакан с виски. На губах — та самая ухмылка, от которой у сержанта каждый раз что-то ёкало в груди.

— Итак, — протянул гений, ставя стакан на бортик стола.
— Столетний эксперт против гения, который обыгрывал послов в Монако с четырнадцати лет. Принимаешь вызов, Джеймс «Бьюкенан» Барнс?

Баки хмыкнул, беря в руку кий. Металлические пальцы, скрытые тонкой тканью пиджака , легли на дерево с привычной точностью.

— В Монако, значит, — протянул он.
— А в Бруклине, знаешь ли, тоже были бильярдные. И игроки там были… поопытнее послов.

— Опытнее? — миллиардер театрально прижал руку к груди.
— Ты сейчас пытаешься сказать, что какой-то моряк с корабля, на котором ты наворачивал круги вокруг тети, был опытнее французских дипломатов?

— Моряк? — Баки усмехнулся уголком губ.
— Старк, моряки вообще не умеют играть в бильярд! У них руки для канатов, а не для кия. А вот итальянские иммигранты из нашего квартала… они умели. И играли на деньги. На свои. И на чужие.

Тони присвистнул.

— Барнс, ты мне сейчас расскажешь, что в свободное от гнетения мира время подрабатывал кидалой в бильярдных?

— Я не подрабатывал. Я выигрывал. — Сержант обошел стол, выбирая позицию.
— Чтобы прокормить дам, пока Стив болел, знаешь ли, не до этикета было.

Он остановился, прицелился. Удар — точный, выверенный, без лишних движений. Шары покатились, стукнулись, и два из них — два! — нырнули в лузы с тихим, удовлетворенным чпок.

— Два-ноль, — констатировал Баки, выпрямляясь.
— И это я еще разминался.

Тони прищурился. В глазах зажегся азартный огонек.

— Неплохо, Эльза. Но сейчас смотри, как играют профессионалы!

Он выбрал кий, проверил его на вес, покрутил в пальцах.
И замер.
А потом наклонился.
Баки моргнул.

Тони наклонился к столу так, как умел только он — с грацией хищника, который точно знает, что на него смотрят. Левая рука легла на зеленое сукно, правая повела кием назад. Одна нога чуть приподнялась, отставляясь в сторону для баланса, и брюки идеально сидящего костюма натянулась, обрисовывая…

Так, подумал Баки.
Стоп.

Взгляд застрял.
Зацепился за изгиб бедра, за линию спины, за то, как ткань облегает то место, на которое смотреть было совершенно неприлично в бильярдном зале, даже в сороковых.

Миллиардер замер в этой позе.
Целился.

— Смотри и учись, Барнс!
Три шара. В разные лузы. Одним ударом. Видишь эту траекторию? Физика, мать ее!. Простая геометрия…

Он ударил.

Шар покатился, стукнул первый, второй, третий — и все трое послушно нырнули в лузы. Один за другим.

— Три-два, — довольно объявил Старк, выпрямляясь и отбрасывая несуществующую челку.
— В мою пользу, между прочим.

Он обернулся к Джеймсу.
И замер.

Баки смотрел на него.
Не на шары. Не на стол.
На него.

Взгляд темно-синих глаз застыл где-то на уровне бедер, потом медленно, слишком медленно поднялся выше — по груди, по шее, к лицу. И на лице застыл.

— Что? — Тони моргнул.
— Я что, испачкался? Кий грязный был?

Баки моргнул в ответ.
Раз. Другой.

Нет, — сказал он хрипло. Прокашлялся.
— Нет, чистый. Просто… — Он вдруг усмехнулся той самой усмешкой, от которой у Тони теперь ёкало где-то в районе ребер.
— Просто задумался, кто кого обыгрывает!

— В смысле? — Старк нахмурился, но в глазах заплясали чертики. Он что-то заподозрил.
— Я только что забил три шара, Эльза. Три! Ты видел? Ты вообще смотрел?

— Смотрел, — кивнул солдат .Голос звучал ровно, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Еще как смотрел. На что-то очень… отвлекающее.

Тони замер.
А потом до него дошло.

— Барнс! — Он ткнул в него кием.
— Барнс, ты сейчас пялился на мою задницу? Ты серьезно?

— Я? — Баки поднял брови с невинным видом, который у него получался на удивление плохо.
— Я смотрел на траекторию. На физику. На геометрию.

— Ага, конечно. На геометрию моей… — плейбой запнулся, покраснел (Барнс это заметил и мысленно поставил себе галочку), и резко сменил тему:
— Твой ход, снайпер. Посмотрим, как ты справишься без отвлекающих маневров.

Баки шагнул к столу. Остановился рядом с Тони — близко, слишком близко. Наклонился к его уху:

— А кто сказал, что я хочу без них справляться?

Тони дернулся, будто его током ударило. Кий выпал из рук и гулко стукнул об пол.

На сцене женщина запела "La vie en rose."

— Ты… — выдохнул Тони.
— Ты играешь нечестно, грязно, Барнс.

— Я — Зимний солдат, — усмехнулся Баки, беря кий и выпрямляясь.
— Я вообще не умею играть честно!

Он прицелился. И, глядя прямо в глаза Тони, одним ударом загнал оставшиеся шары в лузы.

— Четыре-три, — констатировал он.
— В мою пользу!

В баре повисла тишина. Только Пиаф пела о любви.

Тони смотрел на Баки.
Баки смотрел на Тони.

— Знаешь что!, — сказал наконец Тони, поднимая свой стакан с виски.
— Я, кажется, только что проиграл не в бильярд.

— А во что? — солдат приподнял бровь.

Тони сделал глоток, облизнул губы и улыбнулся — уже без сарказма, тепло, почти робко.

— В гляделки, Барнс. В гляделки.

Баки шагнул к нему. Ближе.
Еще ближе.
Взял стакан из его руки, поставил на стол. Металлические пальцы легли на талию поверх идеально сидящей алой рубашки.

— В гляделки, говоришь? — тихо спросил он.
— А может, просто признаешь, что я выиграл, и мы пойдем танцевать?

Миллиардер моргнул.

— Танцевать? — переспросил он.
— Под это? — кивок в сторону сцены.
— Барнс, я танцую под такое примерно.... как пьяный пингвин.

— Я знаю, — улыбнулся Баки.
— Я видел.

— И ты все еще хочешь?

Баки наклонился.
Совсем близко.
Так, что дыхание коснулось губ.

— Хочу.

И гений сдался.

— Ладно!, — выдохнул он.
— Веди, старый пень. Но если наступишь на ногу — получишь кием по голове.

Джеймс рассмеялся — впервые за долгое время так, свободно, громко — и повел его к сцене, где женщины в перьях пели о розовой жизни, а мир сужался до двоих в вечернем свете витражей.

— Зачем ты здесь? — гений поднял голову, и даже в полумраке было видно, как глубоко запали его глаза, как обострились скулы, как посерела кожа.
— Ты был в спецназе. Ты присягал. А теперь сторожишь полумертвого гения в подвале у ГИДРы. Зачем тебе это?

Брок молчал долго.
Минуту.
Две.
Тони уже решил, что ответа не последует, когда Рамлоу вдруг шагнул вперед.

— Деньги, — сказал он коротко.
— У меня дочь. Она болеет. Лечение стоит дорого. ЩИТ платил копейки. А ГИДРА платит хорошо.

Тони смотрел на него.
В голове, сквозь туман и боль, прокручивались шестеренки. Даже сейчас, вися на тросах, с отравленной палладием кровью и умирающим телом, его мозг работал.

— Дочь, — повторил он.
— Сколько лет?

— Восемь.

— Милая, наверное. — гений облизнул пересохшие губы.
— И что, ГИДРА оплачивает лечение? Честно? Регулярно?

Рамлоу дернул плечом.

— Пока я нужен — оплачивают.

— А когда станешь не нужен?

Тишина.

— Ты думаешь, ты им нужен, Брок? — Голос старка звучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом.
— Ты — пешка. Расходник. Как я. Только я хотя бы знаю, за что вишу. А ты? Ты продал душу за обещания. И как только твоя дочь поправится — или не поправится, тут уж как карта ляжет — ты станешь проблемой. Слишком много знаешь. Слишком много видел. И тогда…

Тони кивнул в сторону двери.

— Тогда придет он. Зимний солдат. И ты знаешь, что он сделает. Ты видел, что он делает.

Рамлоу побелел.
Совсем чуть-чуть, на грани заметности, но Тони уловил.

— Откуда ты…

— Я много чего знаю, — перебил Тони.
— Я Тони Старк!
Я собираю информацию, как другие собирают марки. Я знаю про Зимнего. Знаю, что он делает с теми, кто становится неудобным. Знаю, что ГИДРА не прощает ошибок и не платит пенсий.

Он замолчал, переводя дыхание. Каждое слово давалось с трудом — легкие работали через пень-колоду, палладий делал свое дело.

— А еще я знаю, — продолжил он тише,
— что ты мог бы не висеть здесь со мной. Мог бы быть дома. С дочкой.
Смотреть, как она растет.
И платить за лечение не кровавыми деньгами, а нормальными. Честными.

Рамлоу усмехнулся — горько, зло.

— Честными? Ты предлагаешь мне честные деньги, Старк?! Ты, миллиардер, который заработал на оружии!

— Я, — Тони кивнул.
— Который закрыл это отделение. Который теперь спасает людей, а не убиваю. Который, если ты поможешь мне выбраться, сделает так, что твоя дочь получит лучшее лечение в мире. И охрану.
И новую жизнь.
В обмен на свободу.

Рамлоу замер.
Тишина повисла между ними — тяжелая, как бетонные плиты над головой.

— Ты бредишь, — сказал наконец командир.
— Ты умираешь.
Посмотри на себя! Фиолетовые линии на груди — мне говорили, что это значит. Палладий. Тебе осталось…

— Неделя, — спокойно сказал Тони.
— Может, две, если вы не будете слишком усердно качать энергию. Но мои ребята ищут меня. И когда они найдут — а они найдут, Рамлоу, они Мстители, это их работа — тебе не поздоровится. Если только…

— Если только я не вытащу тебя раньше, — закончил Брок. В голосе не было вопроса.

— Умный мальчик. — миллиардер позволил себе слабую улыбку.
— Я всегда знал, что в спецназе не дураки служат.

Командир прошелся по камере.
Раз. Другой. Третий.

— Зимний солдат здесь постоянно, — сказал он наконец.
— Он спит где-то этажом выше. Если я тебя отключу, он узнает через минуту. У нас нет времени.

— У меня есть план, — Тони закрыл глаза.
— У меня всегда есть план! Подойди ближе.

Рамлоу колебался секунду, потом шагнул к висящему телу.

— Там, в реакторе, — прошептал старк,
— есть функция самоуничтожения. Не спрашивай, зачем я его встроил — долгая история про паранойю и плохие дни. Если активировать, он вырубит все системы в радиусе ста метров на тридцать секунд. Этого хватит, чтобы отключить охрану, камеры, дверные замки. И Зимнего, если он рядом, тоже вырубит — у него же рука металлическая, а электромагнитный импульс…

— Ты взорвешь себя! — перебил Рамлоу.

— Я и так себя убиваю, — Тони открыл глаза.
— Каждую минуту, что вишу здесь. Разница только в том, умру ли я бесполезной батарейкой или умру, пытаясь выбраться. Выбирай, Брок. Деньги ГИДРы, которые тебя убьют, или свобода и лечение для дочери. Прямо сейчас.

Рамлоу смотрел на него долго.
Очень долго.

А потом, впервые за все месяцы, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на человеческое.

— Как активировать?

Тони улыбнулся.
Разбитыми губами, с кровью на зубах, но улыбнулся.

— Для начала — отключи меня от этих чертовых проводов. И дай мне пять минут постоять на ногах. А потом… потом я тебе расскажу, как мы выйдем отсюда.

Рамлоу шагнул к распределительному щитку.

Где-то вдалеке завыла сирена — смена караула.
У них было минут десять, может, пятнадцать, прежде чем Зимний спустится проверить обстановку.

— Если ты врешь, Старк…

— Я никогда не вру про спасение мира, — перебил гений.
— И про спасение восьмилетних девочек — тоже. Давай, Брок! Время пошло!

Металлические зажимы щелкнули, разжимаясь.
Тони рухнул вниз, и Рамлоу едва успел подхватить его — тощее, обессиленное тело человека, который когда-то был Железным человеком.

— Держись!, — буркнул Рамлоу.
— Если мы это сделаем, я сам тебя пристрелю за идиотизм!.

— Договорились! — выдохнул Тони, хватая ртом воздух.
— Но сначала — вытащи меня отсюда.