А потом — тишина.
…
Сознание возвращалось к Марии волнами боли.
Она открыла глаза. Снег.
Холод. Тишина.
Потом память нахлынула лавиной. Она с рыком, полным отчаяния, поднялась, игнорируя боль во всем теле.

— Энтони! Говард!

Она увидела их.
Говард лежал возле машины, в неестественной позе, в луже, алой на белом снегу. А немного поодаль… маленькая, скомканная фигура в темной куртке.
Его куртке.

Мария подползла. Ее руки дрожали так, что она не могла коснуться его сначала. Потом она перевернула его. Лицо сына было бледным, почти прозрачным, глаза смотрели в небо, не видя звезд. На шее — ужасные темные следы от пальцев.

— Нет… — вырвалось у нее шепотом.
— Нет-нет-нет-НЕТ!

Она притянула его к себе, прижала к груди, стараясь согреть своим телом, своим дыханием. Его голова бессильно упала ей на плечо
— Тони, сыночек, проснись, — зашептала она, качая его, как когда-то качала младенцем.
— Мама тут. Все хорошо. Все уже хорошо...

Но тело было тяжелым и безжизненным. Холод кожи просачивался сквозь одежду, проникал в самое сердце.

Истерика поднялась из глубины, клокочущим, животным воем. Она закричала. Кричала в безразличную зимнюю ночь, в лицо звездам, тряся сына, целуя его холодный лоб, втирая в щеки свои слезы.
— Вернись! Вернись ко мне! Тони, пожалуйста! Я же мама! Я же твоя мама! Говард...! помоги !...— Она оглядывалась на мужа, но тот молчал навеки.

Она прижимала его все крепче, словно могла вдохнуть в него жизнь силой своей любви, своей льющейся через край боли.
— Я же только… я же только хотела, чтобы мы были вместе… — рыдала она, захлебываясь слезами и горем.
— Прости меня… прости, что не спасла… моя малыш… мой мальчик…

Ее голос сорвался в бессвязный шепот, в молитвы на смеси английского и итальянского, в детские песенки, которые она пела ему колыбельные. Она сидела в снегу, посреди разрушения и смерти, качала на руках свое самое большое сокровище и свое самое страшное поражение. Ее плач был единственным звуком в ледяной тишине — бесконечным, пронзительным, криком души, которую разорвали на части.

А вдалеке, в тени деревьев, Зимний Солдат безмолвно наблюдал за сценой, прежде чем исчезнуть во тьме. В его механической руке застыла снежинка. Он смотрел на нее, не понимая, почему она не тает от тепла, которого у него не было. И где-то в глубине замороженного сознания, под слоями чужих приказов, что-то крошечное и давно забытое дрогнуло от этого безутешного материнского плача, эхом отозвавшегося в пустоте, где когда-то была душа.

А потом Джеймс дернул запястьем, гася проекцию, и бросился вперед.
Тони не успел среагировать — четырнадцатилетний вихрь врезался ему в грудь, вцепившись пальцами в ткань свитера, уткнувшись лицом туда, где под ребрами когда-то пульсировало реакторное кольцо.

— Тш-ш-ш, — Тони замер, не зная, куда деть руки. Он никогда не умел этого. Объятия. Нежность. Все, чему его не научили.
— Эй, ну ты чего…

— Ты все время говоришь, что он гордился бы, — голос Джеймса звучал глухо, и ткань свитера намокала от слез, которые он так старался сдержать.
— А ты? Ты мной гордишься?

Тони закрыл глаза.

В темноте под веками — Сибирь. Холод. Разбитый щит.
Рука, протянутая ему, несмотря ни на что.

— Дурацкий вопрос, Роджерс, — выдохнул он и, наконец, обнял в ответ. Прижал к себе этого мальчишку, который весил целый мир и имя, которое они оба носили как шрам.
— Конечно, горжусь. Ты — лучшее, что мы… что он оставил. И ты справляешься. Мы справляемся. Я…

Он не договорил.

Джеймс поднял голову.
Глаза красные, мокрые ресницы слиплись, но в зрачках горел тот самый свет. Упрямый. Непобедимый.
До последнего вздоха.

— Я люблю тебя, — сказал Джеймс просто.
— Спасибо тебе. За все.

Тони моргнул. Раз. Другой.

В груди заныло там, где давно уже не было ни дугового реактора, ни осколков. Только пустота, которую он привык не замечать.

— Иди спать, Капитан, — хрипло сказал он.
— Завтра тренировка в шесть утра! Я проверю, чтобы дроны не поддавались!

Джеймс кивнул, но не отпустил. И Тони позволил себе остаться.
Еще минуту. Еще пять.

За окном моросил дождь. Где-то далеко, за океаном, в промерзшей земле Вирджинии спал вечным сном человек, который когда-то научил Тони, что даже щит — это не защита. Защита — это те, кого ты обнимаешь, не боясь уронить.

Он остался, пока дыхание Джеймса не стало ровным. Поправил сбившееся одеяло. Посмотрел на браслет, тускло блеснувший в лунном свете на худом запястье.

— Спокойной ночи, "Стив", — шепнул Тони в пустоту.

И вышел, оставив дверь приоткрытой.

— блять, — выдохнул Баки хрипло. Голос сел, будто он не говорил неделю.
— Ты… ты как здесь?

Питер пожал плечами, делая осторожный шаг вперед.

— Мог бы спросить то же самое. Я каждую неделю прихожу. По средам. Но вас тут раньше не видел. — Он помолчал.
— То есть… видел. Цветы. Всегда свежие, новые. Красные розы. Я думал, может, фанаты какие или… — Он запнулся.
— Это вы, да? Все это время?

Баки не ответил.
Отвернулся обратно к могиле.

Питер подошел ближе. Достал из-за пазухи маленький букет хризантем — осенних, желтых, уже чуть подвявших в тепле кармана. Аккуратно положил к подножию памятника, рядом с розами.

— Привет, мистер Старк, — тихо сказал он.
— Я принес. Извини, что в прошлый раз не был. Экзамены завалили. Но ты же знаешь — я всегда помню!

Он выпрямился. Сунул руки обратно в карманы. Осенний ветер дернул полы его толстовки.

Они молчали долго.
Минуту. Две. Пять.

Питер смотрел на Баки, на его напряженную спину, на металлическую руку, которую солдат бессознательно прятал за спиной, хотя смысла в этом не было — перчатка скрывала металл, но очертания выдавали.

— Он… — начал Питер и осекся. Переступил с ноги на ногу.
— Мистер Старк. Он про вас говорил.

Солдат дернулся, будто его ударили током.

— Что? — Голос прозвучал глухо.

— Ну, не то чтобы прямо про вас. Но однажды, когда мы смотрели старое кино про войну, я спросил, был ли у Капитана Америки кто-то, кроме Пегги. Он сказал: «Был. Солдат. Который просто потерялся». И добавил, что… — Питер сглотнул,
— что если кто и заслуживает второго шанса, так это те, кому не дали выбрать первый.

Баки медленно повернул голову. В глазах — темнота и боль, которую годы не вытравили.

— Ты врешь, парень.

— Я? — Питер даже поперхнулся.
— Я? Врать? Мистер Старк меня убил бы, если бы я хоть раз соврал в таком! Он… он не был злым, мистер Барнс. Сложным — да. Злым — нет. — Питер помялся.
— Можно спросить?

Баки кивнул.
Сглотнул. Отвернулся.

— Вы каждый день приходите. С розами. Вы… вы так и не попросили прощения? При жизни?

— Не успел, — выдохнул сержант. Тишина повисла снова. А потом он добавил, почти неслышно:
— Думаешь, простил бы?

Питер посмотрел на памятник. На каменное лицо человека, который стал для него всем. Который отдал жизнь, чтобы он, Питер, мог стоять здесь и дышать.

— Знаете, — сказал он наконец.
— Мистер Старк был гением. Но еще он был… человеком. Он умел злиться, умел ненавидеть. Но если бы вы поговорили… он бы вас понял. — Питер повернулся к Баки, и в его юных глазах плескалась мудрость, которую дают только потери.
— Даже если бы не простил сразу — он бы понял. Что это не вы. Что это они.

Ветер стих.
На секунду мир замер.

Баки почувствовал, как что-то разжимается внутри. Тот узел, который он носил в груди годами, вдруг стал чуть слабее.
Чуть менее удушающим.

Он посмотрел на розы. Красные. Как в старых фильмах про любовь и войну.

— Спасибо, — хрипло сказал он.

Питер улыбнулся уголком губ.

— За что?

— За то, что сказал.

Питер пожал плечами. Достал из кармана еще один цветок — маленькую розу, красную, явно припасенную про запас — и протянул Баки.

— Положите сами. Сегодня. А завтра… может, не будет так тяжело.

Баки взял цветок. Металлические пальцы, скрытые перчаткой, дрогнули. Он наклонился, положил розу к подножию, рядом с остальными. И когда выпрямился, Питер увидел то, чего никто не видел годами.

Баки Барнс улыбался.

Легко. Едва заметно.
Впервые за долгое-долгое время.

— Пойдем, — сказал он.
— Кофе выпьем. Я угощаю.

Питер кинул последний взгляд на могилу.

— Пока, мистер Старк. Я еще приду!

И они пошли по усыпанной листвой дорожке — старый солдат и мальчик, которого научил прощать человек с железным сердцем.

Вечерний свет струился сквозь витражные окна ретро-бара, окрашивая помещение в теплые тона янтаря и старого виски. Где-то на сцене женщина в перьях и блестках выводила хрипловатым контральто что-то из Эдит Пиаф, а за столиками сидели пары, потягивая коктейли и делая вид, что не следят друг за другом.

Баки Барнс поправил манжету черной рубашки. Темный пиджак сидел на нем как влитой — спасибо портному из Бруклина, который еще помнил сороковые и умел шить так, что плечи смотрелись широко, а талия — узко.
Он чувствовал себя почти человеком. Почти тем парнем, который когда-то танцевал с девушками в залах с такими же люстрами.

Напротив него, облокотившись на край бильярдного стола, стоял Тони Старк.

На Тони был идеально скроенный алый костюм-тройка с тонкой серебристой нитью, которая ловила свет и переливалась при каждом движении. Бабочка сидела чуть криво — он явно поправлял ее на ходу и так и не добил до идеала. В руке — стакан с виски. На губах — та самая ухмылка, от которой у сержанта каждый раз что-то ёкало в груди.

— Итак, — протянул гений, ставя стакан на бортик стола.
— Столетний эксперт против гения, который обыгрывал послов в Монако с четырнадцати лет. Принимаешь вызов, Джеймс «Бьюкенан» Барнс?

Баки хмыкнул, беря в руку кий. Металлические пальцы, скрытые тонкой тканью пиджака , легли на дерево с привычной точностью.

— В Монако, значит, — протянул он.
— А в Бруклине, знаешь ли, тоже были бильярдные. И игроки там были… поопытнее послов.

— Опытнее? — миллиардер театрально прижал руку к груди.
— Ты сейчас пытаешься сказать, что какой-то моряк с корабля, на котором ты наворачивал круги вокруг тети, был опытнее французских дипломатов?

— Моряк? — Баки усмехнулся уголком губ.
— Старк, моряки вообще не умеют играть в бильярд! У них руки для канатов, а не для кия. А вот итальянские иммигранты из нашего квартала… они умели. И играли на деньги. На свои. И на чужие.

Тони присвистнул.

— Барнс, ты мне сейчас расскажешь, что в свободное от гнетения мира время подрабатывал кидалой в бильярдных?

— Я не подрабатывал. Я выигрывал. — Сержант обошел стол, выбирая позицию.
— Чтобы прокормить дам, пока Стив болел, знаешь ли, не до этикета было.

Он остановился, прицелился. Удар — точный, выверенный, без лишних движений. Шары покатились, стукнулись, и два из них — два! — нырнули в лузы с тихим, удовлетворенным чпок.

— Два-ноль, — констатировал Баки, выпрямляясь.
— И это я еще разминался.

Тони прищурился. В глазах зажегся азартный огонек.

— Неплохо, Эльза. Но сейчас смотри, как играют профессионалы!

Он выбрал кий, проверил его на вес, покрутил в пальцах.
И замер.
А потом наклонился.
Баки моргнул.

Тони наклонился к столу так, как умел только он — с грацией хищника, который точно знает, что на него смотрят. Левая рука легла на зеленое сукно, правая повела кием назад. Одна нога чуть приподнялась, отставляясь в сторону для баланса, и брюки идеально сидящего костюма натянулась, обрисовывая…

Так, подумал Баки.
Стоп.

Взгляд застрял.
Зацепился за изгиб бедра, за линию спины, за то, как ткань облегает то место, на которое смотреть было совершенно неприлично в бильярдном зале, даже в сороковых.

Миллиардер замер в этой позе.
Целился.

— Смотри и учись, Барнс!
Три шара. В разные лузы. Одним ударом. Видишь эту траекторию? Физика, мать ее!. Простая геометрия…

Он ударил.

Шар покатился, стукнул первый, второй, третий — и все трое послушно нырнули в лузы. Один за другим.

— Три-два, — довольно объявил Старк, выпрямляясь и отбрасывая несуществующую челку.
— В мою пользу, между прочим.

Он обернулся к Джеймсу.
И замер.

Баки смотрел на него.
Не на шары. Не на стол.
На него.

Взгляд темно-синих глаз застыл где-то на уровне бедер, потом медленно, слишком медленно поднялся выше — по груди, по шее, к лицу. И на лице застыл.

— Что? — Тони моргнул.
— Я что, испачкался? Кий грязный был?

Баки моргнул в ответ.
Раз. Другой.

Нет, — сказал он хрипло. Прокашлялся.
— Нет, чистый. Просто… — Он вдруг усмехнулся той самой усмешкой, от которой у Тони теперь ёкало где-то в районе ребер.
— Просто задумался, кто кого обыгрывает!

— В смысле? — Старк нахмурился, но в глазах заплясали чертики. Он что-то заподозрил.
— Я только что забил три шара, Эльза. Три! Ты видел? Ты вообще смотрел?

— Смотрел, — кивнул солдат .Голос звучал ровно, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Еще как смотрел. На что-то очень… отвлекающее.

Тони замер.
А потом до него дошло.

— Барнс! — Он ткнул в него кием.
— Барнс, ты сейчас пялился на мою задницу? Ты серьезно?

— Я? — Баки поднял брови с невинным видом, который у него получался на удивление плохо.
— Я смотрел на траекторию. На физику. На геометрию.

— Ага, конечно. На геометрию моей… — плейбой запнулся, покраснел (Барнс это заметил и мысленно поставил себе галочку), и резко сменил тему:
— Твой ход, снайпер. Посмотрим, как ты справишься без отвлекающих маневров.

Баки шагнул к столу. Остановился рядом с Тони — близко, слишком близко. Наклонился к его уху:

— А кто сказал, что я хочу без них справляться?

Тони дернулся, будто его током ударило. Кий выпал из рук и гулко стукнул об пол.

На сцене женщина запела "La vie en rose."

— Ты… — выдохнул Тони.
— Ты играешь нечестно, грязно, Барнс.

— Я — Зимний солдат, — усмехнулся Баки, беря кий и выпрямляясь.
— Я вообще не умею играть честно!

Он прицелился. И, глядя прямо в глаза Тони, одним ударом загнал оставшиеся шары в лузы.

— Четыре-три, — констатировал он.
— В мою пользу!

В баре повисла тишина. Только Пиаф пела о любви.

Тони смотрел на Баки.
Баки смотрел на Тони.

— Знаешь что!, — сказал наконец Тони, поднимая свой стакан с виски.
— Я, кажется, только что проиграл не в бильярд.

— А во что? — солдат приподнял бровь.

Тони сделал глоток, облизнул губы и улыбнулся — уже без сарказма, тепло, почти робко.

— В гляделки, Барнс. В гляделки.

Баки шагнул к нему. Ближе.
Еще ближе.
Взял стакан из его руки, поставил на стол. Металлические пальцы легли на талию поверх идеально сидящей алой рубашки.

— В гляделки, говоришь? — тихо спросил он.
— А может, просто признаешь, что я выиграл, и мы пойдем танцевать?

Миллиардер моргнул.

— Танцевать? — переспросил он.
— Под это? — кивок в сторону сцены.
— Барнс, я танцую под такое примерно.... как пьяный пингвин.

— Я знаю, — улыбнулся Баки.
— Я видел.

— И ты все еще хочешь?

Баки наклонился.
Совсем близко.
Так, что дыхание коснулось губ.

— Хочу.

И гений сдался.

— Ладно!, — выдохнул он.
— Веди, старый пень. Но если наступишь на ногу — получишь кием по голове.

Джеймс рассмеялся — впервые за долгое время так, свободно, громко — и повел его к сцене, где женщины в перьях пели о розовой жизни, а мир сужался до двоих в вечернем свете витражей.