С НОВЫМ ГОДОМ!🇷🇺
итак,хотелось бы подытожить весь этот пиздец,который произошел со мной за весь 2025 год. Я ИСКРЕННЕ РАД,ЧТО ОН ЗАКОНЧИЛСЯ. 🤘
и что вы думаете?2026 год вошёл ко мне аккуратно?Нет,он ВЫБИЛ С НОГ ДВЕРИ и залетел с новыми проблемами,время 4 часа ночи,а я не ложился, и, кажется,не лягу.
Так вот, к чему я это все..
2025 год унес и принес в мою жизнь; как много хорошего,но, конечно же,побольше дерьма,и,иногда хотелось самовыпилиться, естественно. Это желание, конечно, никуда не делось,но я усердно борюсь. Я не хочу, чтобы у моих роднулик был мертвый собрат по жизни, только ради них в буквальном смысле я живу.
Я благодарен,что 2025 год оставил со мной буквально 2 человек,которые со мной до конца — Мари и товарищ Доза. Без них — лежал бы мой труп уже в морге, честное слово. Только благодаря их помощи— вытащили меня.
Я поставил окончательную точку со своим бывшим партнёром,обрёл новых друзей — контуженный и Златовласка — люблю вас, просто лапочки. Моя малышка— он же паучок, с которым мы уже знакомы практически ГОД!
С кем-то я даже возобновил общение,после долгого разрыва,и, кажется,это пока что...хорошее решение?
У меня сегодня ВЕСЬ день не было связи, и только сейчас ее дали, суки. Ебливая Самара, нужно от сюда бежать срочно... поэтому, я не успел ничего нарисовать 😕...точнее, ЗАКОНЧИТЬ работу.
новый год... прошел отвратительно, хуже, чем прошлый. Я крайне надеюсь,что мне дадут завтра выспаться и поснимать липсинги, и, ПО ФОТКАТЬСЯ в конце то концов!

Ура, наконец-то я закончил хоть одно видео для своего Златовласки. И снова стекло 😇
Потом уже сделаю по стони для другого человека..
Если, конечно, ЛЮБИМАЯ связь будет 🤩...

Кабинет Говарда Старка пахло старым деревом, дорогим виски и холодом невысказанных слов.
Воздух, казалось, застыл между ними — отцом и сыном, стоявшими друг напротив друга, как на поле боя, где уже давно стерлись границы первоначальных претензий. Они уже не помнили, из-за чего именно вспыхнула искра на этот раз:
из-за очередного пропущенного школьного мероприятия, неосторожного комментария о будущем компании или просто из-за того, как слишком громко хлопнула дверь.
Это уже не имело значения.
Важно было лишь то, что вязкая, знакомая ярость снова заполонила комнату, отравляя каждый вздох.

Говард, в безупречном костюме, но с тенью усталости вокруг глаз, жестом отрезал пространство.
— Ты не понимаешь, как устроен мир! — его голос, обычно уверенный и властный, звучал сдавленно от раздражения.
— В тебе говорит юношеский максимализм, слепая уверенность, что всё должно быть по-твоему! Ты ещё ребёнок, Энтони, и твои суждения незрелы!

— "Ребёнок"? — Тони, пятнадцатилетний, но с глазами, полными взрослой, острой боли, шагнул вперёд. Его руки сжались в кулаки.
— Я пытаюсь до тебя достучаться! Но ты никогда не слушаешь!
Ты даже не смотришь на меня, когда я говорю! Для тебя я — просто… фоновый шум в твоей важной жизни! Ты вообще помнишь, что у тебя есть сын? Или я лишь пункт в списке твоих обязанностей, о котором удобно забыть?

В словах Тони звенела не только злость. Звенела та самая тишина, что стояла в огромном доме по вечерам, когда он ждал, что отец хотя бы заглянет в его мастерскую.
Звенело эхо невыполненных обещаний и отменённых выходных.

Говард зажмурился, как будто от физической боли. И тогда это вырвалось — не как аргумент, а как крик уязвлённой, отчаявшейся родительской власти:
— Ты лишь ребёнок, Энтони Эдвард!

Тони замер.
Казалось, эти слова повисли в воздухе, обретя физическую тяжесть. А затем его собственный голос, срывающийся, но ясный, разрезал тишину.
— Я ТВОЙ ребёнок! — выкрикнул он, и впервые за весь спор его глаза блеснули не гневом, а чем-то беззащитным и страшным.
— Я не просил тебя тратить свою жизнь на меня! Ты САМ выбрал быть отцом…
Ты выбрал!
Это не моя вина, что ТЫ решил ненавидеть это!

После этих слов воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Говард будто окаменел, его лицо стало маской, за которой мелькнуло что-то неуловимое — шок, растерянность, ужас перед глубиной этой детской, но такой точной раны.

А Тони стоял, глотая воздух, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам. Он отчаянно боролся со своим телом, приказывая ногам не бежать, гордости не позволять ему разрыдаться здесь, на этом персидском ковре, что был свидетелем стольких их холодных разговоров. И сквозь накатившие слёзы, уже не в крике, а в сдавленном, разбитом шёпоте, он добавил:
— И зовут меня не «Энтони». Я «Тони».

Он быстро, грубо провёл тыльной стороной ладони по глазам, не столько вытирая слёзы, сколько стирая следы этой боли, этого унизительного проявления чувств. Покрасневшие глаза жгли, но теперь уже не от влаги, а от невыносимого стыда и осознания того, что ничего, абсолютно ничего не изменится.

И он побежал.
Рванулся к двери, не глядя на отца, который всё ещё стоял, поражённый, в центре своего безупречного кабинета. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, оставив Говарда Старка одного — в звенящей тишине, нарушаемой лишь биением его собственного сердца и эхом слов сына, которые вдруг обнажили всю хрупкую, страшную правду, которую он так тщательно хоронил под грузом дел, изобретений и вечного будущего.

Немножко стекла вам на ночь. Что-то мне пришло вдохновение в 4 утра, поэтому... поэтому немного балуюсь. Завтра вставать возмутимо рано ❤️‍🩹..

Братва, у вас есть ровно несколько часов, чтобы ОТГОВОРИТЬ меня снимать гачу.
Я словил новый гиперфикс на этой дряни, из которой долго - долго уходил. И вот, моя любовь с 2018 года снова ко мне вернулась...
Нет, пожалуйста. Сука.. нет.
Это такой позор. Я взрослый человек,блять, у меня дети, семья, ипотека (ее нет), работа, КАКАЯ ГАЧА 😩..Я умею рисовать(пока не менее, я так думаю), я умею делать модельки,НО я НЕ УМЕЮ АНИМИРОВАТЬ.
Для меня алайт — что-то непостижимое, я слишком ТУПОЙ для него. Я сотню раз пытался, меня учили, все бестолку. А если я хочу заново снимать гачу — надо уметь анимировать.

Капитан Гидра смотрел на Тони Старка, и в его холодных, вымытых идеологией глазах вспыхивало что-то древнее, первобытное. Это было нечто, чему даже семь десятилетий промывки мозгов не сумели до конца выжечь корни.
Тони, такой яркий, такой разбитый, такой неукротимый, стоял перед ним, скованный невидимыми полями, но не сломленный.

«—Ты красив, словно фьорд», — подумал Стив, и мысль эта была острой, как стекло, вонзившимся под ноготь.
Фьорды — это глубокие, холодные, вырезанные ледником раны в теле земли, заполненные соленой водой и мрачной, завораживающей красотой. Именно такой была красота Тони: резкая, травмированная, глубокая, способная утопить.

Он подошел ближе, и его кожаные перчатки скрипели в тишине базы Гидры.
Пальцы вцепились в подбородок миллиардера, заставив того встретиться с ним взглядом. В карих глазах изобретателя плясали отблески ненависти, боли и чего-то еще, чего Стив не хотел признавать — старого, давно похороненной... любви.

— Ты все еще сопротивляешься...— голос Стива был низким, ровным, лишенным прежней теплоты. В нем звучал только металл и уверенность.
— Все еще пытаешься найти слабость в совершенной системе.
— Твоя система несовершенна, Роджерс. — прошипел Тони, и капли крови выступили на его губах от того, как сильно он стиснул зубы.
— В ней есть ты. А ты — ходячее противоречие. Патриот, предающий свою страну. Солдат, ломающий свой щит. Герой, которому нравится причинять боль.

Удар был стремительным и точным.
Костяшки в перчатке встретились со скулой филантропа со звуком, от которого сжалось бы сердце у любого, кто еще помнил, что такое сострадание.
Голова Тони резко дернулась в сторону. Капитан наблюдал, как багровый ручеек стекает по бледной коже, и что-то в его груди сжалось болезненно и сладко.

«—Как удар через себя..», — пронеслось в его сознании.
Это было именно так.
Каждая жестокость, которую он причинял Тони, была ударом сквозь толщу льда его собственной программированной души.
Где-то там, в глубине, кричал и бился в истерике тот мальчик из Бруклина, тот человек, который когда-то поставил самолет на дно Арктики ради мира. И Стив заглушал этот крик новым ударом, новым холодным приказом.

Он наклонился, его губы почти коснулись уха Тони.
Дыхание было теплым на фоне ледяной атмосферы комнаты.

— Ты хочешь, чтобы я сломался... — прошептал Стив, и в его голосе впервые зазвучала трещина, тонкая, как паутинка на стекле.
— Ты веришь, что где-то там я все еще есть. Это твоя ошибка, Тони. Тот Стив Роджерс умер. Его заморозили, а потом… переплавили.

Он выпрямился и провел пальцем по кровавой дорожке на лице Тони.
Жест был почти нежным, если не считать грубости перчатки и силы, с которой он прижимал палец. Затем он схватил гения за волосы и заставил смотреть вниз, на стол.

На столе лежали осколки прозрачного адамантового стекла — остатки боевого визора Железного человека. Стив взял один, самый крупный, с краем, острым как бритва.

— Видишь? — сказал он, поднося осколок к глазу Тони. В искаженном, преломленном стекле отражались оба их лица: одно искаженное болью, другое — маской беспощадной ясности.
— Ты хрупкий. Красивый, сверкающий, невероятно сложный, но хрупкий. Как этот фьорд. Глубокий, холодный, способный разбить любой корабль, который осмелится войти в тебя. Но я…! я — ледник, который тебя вырезал!
Я могу сделать тебя еще глубже!
Или я могу раздавить тебя в пыль!

Он прижал холодное стекло к горлу Тони. Кожа поддалась сразу, выпустив алую каплю.
Тони замер, дыхание его стало прерывистым, но взгляд не опустил.
В нем все еще горел огонь.

И в этот момент, глядя в эти непокорные глаза, Стив Роджерс понял.
Понял ужасную, прекрасную истину.

«—Я боюсь моя любовь слегка больна..».

Это и была любовь.
Извращенная, вывернутая наизнанку, проросшая сквозь щебень его морали, как ядовитый, но прекрасный цветок.
Он любил эту непокорность.
Любил этот блеск в глазах, который не могли потушить ни боль, ни страх. Любил ум, который даже сейчас, вероятно, просчитывал тысячи вариантов побега.
Он хотел обладать этим светом, приручить его, сделать своим — даже если для этого нужно было затушить его, разбить на миллион осколков и собрать заново, в той форме, которая будет принадлежать только ему.

Он убрал стекло.
Провел окровавленным пальцем по губам Тони, оставив на них металлический привкус крови и жестокости.

— Мы продолжим завтра. — сказал Капитан Гидра, и его голос снова стал гладким и непроницаемым, как лед.
— У нас много времени. Целая вечность, чтобы вырезать из тебя что-то по-настоящему прекрасное.

Он вышел, оставив Тони одного среди тишины, хлама и сверкающих осколков. А в своей камере, глядя на отражение в затемненном стекле окна, Стив прикоснулся к своим губам, еще хранившим платонический-вкус чужой крови, и прошептал в пустоту:

— Слегка больна. Всего лишь слегка...

Пока все нормальные люди отдыхают и приходят в осознание того, что уже 12 числа всем на учебу/работу, я благоверно сижу в ванной(у меня уже болит голова) — пишу не большую зарисовку, о которой меня попросил один человек 🤩...
В задумках ещё несколько зарисовок, но...это будет тогда, когда мне будет нехуй делать, естественно.

Металл хрустел под перчаткой, как фольга.
Виктор фон Дум одной ладонью сжимал горло Человека-Паука, подняв его над расколотым асфальтом. Трепыхание в его хватке было жалким, ничтожным – судорога мотылька, попавшего в лампу титана.

— Ты думаешь, что ваша стая что-то изменит? — голос Дума был низким, размеренным, как скрежет.
Он не повышал тон.
В этом не было нужды.
Каждое слово вбивалось в сознание с леденящей ясностью.
— Вы – щенки, воющие на грозу. Вы не видите бури. Вы лишь видите тучу. Я – это буря. И я сотру вас до последней клетки, до последней памяти.

Питер хватал воздух пересохшими губами, паутинные выпускатели беспомощно щелкали по броне властелина Латверии. Мир сузился до маски без глаз, до хватки, пережимавшей дыхание. Отчаяние, острое и металлическое, заливало сознание.

И в этот миг – удар в спину.
Не оглушающий, не сбивающий с ног, но властный, стальной.
Го-о-онг!
Знакомый звук вибрации адмантиевого диска.
Щит.

Дум лишь качнулся вперед, на дюйм. Его хватка ослабла на долю секунды.
Этого хватило.
Паук рухнул на землю, и темная тень с крыльями из нанополотна метнулась вниз, как ястреб. Сэм Уилсон, новый Капитан, выхватил Питера из зоны смерти, взмывая вверх с ревом двигателей.

Виктор медленно, почти с достоинством, обернулся. Щит капитана Америки лежал у его ног, вмятиной на пыли. Он не наклонился. Просто повел пальцем, и магия, густая и послушная, как черная смола, подняла диск в воздух, доставив его в открытую ладонь. Он взвесил его, ощутив знакомый вес, наследие ушедшей эпохи.

— Роджерс...— произнес Дум, и имя прозвучало как диагноз.
— Вечный солдат устаревшей идеи.

Он швырнул щит обратно.
Не с яростью, а с устрашающей, баллистической точностью. Стив поймал его на предплечье, и сталь встретилась со сталью, отозвавшись глухим звоном по всему полю боя. Они стояли теперь лицом к лицу: монумент прошлого и абсолютное настоящее.

— Последний раз! — сказал Стив, и в его голосе не было угрозы. Была усталость гранита.
Он вновь запустил щит.

На этот раз Дум не стал уворачиваться. Он поймал диск на лету, магическим импульсом погасив всю его кинетическую энергию. Развернулся на пол-оборота, как дискобол, и отправил щит обратно. Но это был уже не бросок капитана Америки.
Это был ураганный выстрел, вобравший в себя свинцовую ярость Дума.

Стив поймал его.
Ловко, профессионально.
И на миг в его глазах мелькнуло облегчение старого рефлекса.

Затем – влажный, разрывающий звук.
Не звон. Шхр-клк...

Щит вошел не в ремень, не в броню. Он прошел сквозь кевлар, плоть, мышцы, застряв глубоко в животе.
Стив замер.
Его взгляд медленно пополз вниз, к диску, который был частью его самого дольше, чем любая конечность. Теперь он торчал из него, окровавленный и чуждый. Теплая струйка крови вырвалась у него изо рта, побежала по подбородку. Он кашлянул, и брызги алого окрасили внутреннюю поверхность щита.
Колени подломились.

Дум приблизился неторопливым, мерным шагом. Он наклонился, выдернул щит из раны одним резким движением. Стив ахнул, рухнув вперед, сжимая рану руками, пытаясь удержать жизнь внутри.
Дум схватил его за ремни униформы и потащил по земле, как мешок с провиантом.

— Надоел, капитан! Твоя стойкость — не добродетель! Это дурная привычка. Я научу тебя, как от нее избавиться.

Он остановился, бросил окровавленный щит на землю. Поднял руку. Стива, содрогающегося от боли, вырвало с земли и зависло в воздухе на уровне глаз тирана. Невидимые тиски сомкнулись вокруг его горла, перекрывая воздух, сжимая сонные артерии. В глазах Стива поплыли черные пятна. Последнее, что он видел – безликую маску, в которой угадывалась лишь тень торжествующей усмешки.

ХАХА,мне случайно попался Эдит с близняшками из " Атомик Харт",и, в голову пришла придурковатая мысль: а что, если нарисовать коллаборацию Атомика и Марвел Вместе?
Тони Старк — Дмитрий Сеченов
Близняшки Правая и Левая — Баки Барнс и Стив Роджерс.
Самое смешное; возраст Тони и Димы — одинаковый, а Тони выглядит моложе его в разы 🤩...
Мне кажется, что они оба, как два инженера — подружились бы. Но Сеченов воспринимал бы Старка, как молодого и неопытного, закрывая глаза на то, что они ровесники. Но больше всего я хотел бы видеть реакцию супер-солдат на близняшек, которые с ростом 3 метра и могут уложить сразу и Барнса, и Роджерса с нескольких ударов..(это они ещё не видели их маникюр).