Кино по сути своей, по своему образному составу является преимущественно искусством поэтическим.<..>
В определенном смысле любое искусство поэтично в высших и лучших своих образцах.
Леонардо — поэт в живописи, гениальный поэт.
Потому что было бы смешно назвать Леонардо художником.
Смешно назвать Баха композитором.
Смешно назвать Шекспира драматургом.
Смешно назвать Толстого прозаиком.
Они — поэты. Есть разница.
И я это имею в виду, когда говорю о том, что у кино свой поэтический смысл. Потому что есть часть жизни, часть Вселенной, которая была совершенно не понята и не осмыслена другими видами и жанрами искусства. Потому что то, что может кино, не может музыка и все остальные виды и жанры. И наоборот.

А. Тарковский на встрече со зрителями
Лондон
1984 год

Я никогда не понимал, что такое кино. Многие, кто шел в институт кинематографии, уже знали, что такое кино. Для меня это была загадка. Более того, когда я закончил кинематографический институт, я уже совсем не знал, что такое кино, — я не чувствовал этого. Не видел в этом своего призвания. Я чувствовал, что меня научили какой-то профессии, понимал, что есть какой-то фокус в этой профессии. Но, чтобы при помощи кино приблизиться к поэзии, музыке, литературе, — у меня не было такого чувства. Не было. Я начал снимать картину «Иваново детство» и по существу не знал, что такое режиссура. Это был поиск на ощупь. Я пробовал. Я искал какие-то моменты соприкосновения с поэзией. После этой картины я почувствовал, что при помощи кино можно прикоснуться к какой-то духовной субстанции. Поэтому для меня опыт с «Ивановым детством» был исключительно важным. До этого я совсем не знал, что такое кинематограф. Мне и сейчас кажется, что это большая тайна. Впрочем, как и всякое искусство. Лишь в «Ностальгии» я почувствовал, что кинематограф способен в очень большой степени выразить душевное состояние автора. Раньше я не предполагал, что это возможно...

Из интервью А. Тарковского, опубликованного в журнале «Страна и мир», 1984, № 3

Как тщеславны старики — все эти Герасимовы! Как они жаждут славы, похвал, наград, премий! Очевидно думают, что от этого они станут лучше снимать. Жалкие они какие-то. Несчастные дилетанты, своими поделками зарабатывающие деньги. И вполне профессионально, должен заметить.

Мартиролог
1970 год, 3 сентября
38 лет

Г. Бахман. Есть ли у твоих главных героев качества, которые ты мог бы сопоставить со своими?
        А. Тарковский. Больше всего в людях я люблю надежность в сочетании с безумием и упрямством в попытках достичь еще большей ясности. Это упрямство следовало бы назвать надеждой.

Интервью с Андреем Тарковским вел Гидеон Бахман
Журнал «Chaplin», Stockholm, 1984 № 193

Кино, конечно, находится сейчас у нас в исключительно ничтожном виде. Пользуясь тем, что деньги на него дает государство, оно же само топчет его замыслы, упивается бездарной и спекулятивной мутной жидкостью. Орденоносцы и облеченные званиями, не умеющие связать двух слов, превратили наше кино в руины, на которых догорают обломки каких-то конструкций. Просматривал недавно историю довоенного итальянского кино. Боже мой, как это похоже на историю советского кино! Никогда еще мы не впадали в такое ничтожество.

Мартиролог
1972 год, 16 февраля
39 лет

В искусствах, насчитывающих десятки веков своего существования, нет ничего естественнее и органичнее для художника, чем воспринимать себя не просто рассказчиком или интерпретатором, но, прежде всего, личностью, решившейся с максимальной искренностью оформить для людей свою истину о мире. А кинематографистов зачастую губит ощущение своей второсортности.
        Впрочем, я даже нахожу этому объяснение. Кинематограф только ищет еще специфику своего языка, он лишь приближается к ее постижению. Движение на пути осознания кинематографом самого себя изначально тормозится его двусмысленным положением существования между искусством и фабрикой, первородным грехом его греховного ярмарочного происхождения.

Андрей Тарковский
«Запечатленное время»
1985 год

Для того чтобы снять фильм, надо бороться со студией. То есть студия существует не для того, чтобы помогать группам работать, а для того, чтобы вставлять палки в колеса.

Мартиролог
1970 год, 4 июня
38 лет

Я замечал по себе, что если внешний, эмоциональный строй образов в фильме опирается на авторскую память, на родство впечатлений собственной жизни и ткани картины, то он способен эмоционально воздействовать на зрителя. Если же режиссер следует только внешней литературной основе фильма (сценария или экранизируемого литературного произведения), пусть даже в высшей степени убедительно и добросовестно, то зритель останется холодным.

Диалог с А. Тарковским о научной фантастике на экране
Н. Абрамов
Сборник «Экран — 1970–1971»

Очевидно, самое трудное для человека, работающего в искусстве, — создать для себя собственную концепцию, не боясь ее рамок, даже самых жестких, и ей следовать. Проще всего быть эклектичным, проще всего следовать шаблонным образцам и образам, которых достаточно в нашем профессиональном арсенале. И художнику легче и для зрителя проще. Но здесь самая страшная опасность — запутаться.

Андрей Тарковский
Запечатленное время.
Напечатано в журнале «Искусство кино»
1967, № 4

— Вы жаловались, что восемьдесят процентов зрителей видят в кино развлечение. Одновременно вы сказали, что кино призвано объяснить смысл жизни. Парадокс заключается в том, что для большей части людей то, как вы рассказываете о создании своих фильмов, это настолько сложно, что будет им непонятно. А вы хотите разъяснить миру такие глобальные проблемы.
       — Я не считаю, что один нахожусь в таком положении. Не считаю себя настолько отличным от коллег. Это во-первых. Во-вторых, лично я удовлетворен, что у меня есть эти двадцать пять — тридцать процентов зрителей. Этого мне вполне достаточно.

А. Тарковский на встрече со зрителями
Лондон
1984 год

— Слушай, Андрей, а зачем тебе в фильме фантастика? Может, выбросить ее, к черту?
Он ухмыльнулся — ну чистый кот, слопавший хозяйского попугая.
— Вот! Это ты сам предлагаешь! Не я! Я давно этого хочу, только боялся вам предложить, как бы вы не обиделись...

Аркадий Стругацкий.
«Каким я знал Андрея Тарковского»
(1987)

Режиссером я стал после того, как сделал фильм «Иваново детство». Учеба во ВГИКе дала мне твердое сознание того, что искусству обучить нельзя. ВГИК — это не лучший способ стать режиссером. Это шесть лет на 90 процентов потерянного времени. Шесть лет надо было учиться, чтобы стать режиссером. Это безумие. Я, например, считаю, что человек со способностями может за один год овладеть профессиональными навыками.

Встреча А. Тарковского со зрителями в Ярославле
1981 год

Я еще раз повторюсь: Андрей Арсеньевич ценил в людях, особенно творческих профессий, способность к самоотдаче. Известно, как он сам сгорал в работе, и такой же самоотдачи требовал от тех, кто работал рядом. Я помню, как Стругацкие на премьере «Сталкера» говорили зрителям: «Не верьте титрам, мы не сценаристы, это все он — один». И точно — «Сталкер» переписывался раз десять.
Тарковский мог утром прийти на съемку и сказать помрежу: «Маша! Пока господа актеры переодеваются, дай им почитать новый сценарий. Пусть познакомятся с новым текстом». Когда он успевал переписывать? Ночами?

Николай Гринько
«Талисман Андрея Тарковского»
Ю. Репик
1987 год

С актерами у меня все в порядке. Ярвет и Банионис — замечательные актеры. С Солоницыным и Гринько придется поработать — русская школа. Полудилетантская.

Мартиролог
1970 год, 11 июля
38 лет

       — Не пытаетесь ли вы дорогими для Вас предметами воссоздать вокруг себя свой русский мир, но в формате большого киноэкрана?
        Возможно, и так, многие это заметили. Бессознательно, но я стремлюсь окружить себя вещами, напоминающими мне родину. Но в этом нет ничего хорошего. Человек должен уметь жить в пустоте. Толстой говорил, для того, чтобы быть счастливым, не надо решать неразрешимые вопросы. Все очень просто. Проблема заключается в том, чтобы знать разницу между вопросами разрешимыми и неразрешимыми.

Из интервью с А. Тарковским «Мрачные цвета ностальгии»
Эрве Гибер
12 мая 1983

Объясняя, что означает для него образ жены Сталкера, Тарковский говорил, что постоянное стремление людей к неизведанному, таинственному, чуду заставляет их забывать о простых ценностях — добре, любви, дружбе, взаимной надобности, преданности. Они и есть истина, и они рядом. Но мы не замечаем того, что рядом, и проходим мимо. Мне кажется, Тарковский был тогда заражен этими идеями, а жена Сталкера в какой-то мере их воплощала в фильме. Не случайно закадровый фрагмент из Евангелия звучит из ее уст.

Алиса Фрейндлих
Из книги «Анатолий Солоницын. Я всего лишь трубач...»
2000 г

Нет никакого сомнения в том, что все творчество Федерико Феллини — именно все! — исполнено глубокого жизнеутверждающего пафоса. Казалось бы, это так очевидно, что об этом не стоит и говорить, но мною руководит единственное желание еще раз напомнить о том, что творчество настоящего художника всегда несет в себе заряд веры и надежды, всегда полно упования на будущее, всегда внушает ощущение духовного пространства и перспективы.

Из текста Андрея Тарковского
специально для журнала «Искусство кино» (№12, 1980)
по случаю 60-летия Федерико Феллини

Цвет мне нужен для того, чтобы изображение стало более правдивым, более ощутимым, в каком-то смысле более натуралистическим. Вот в чём вся хитрость! Я исключаю демонстративный цвет, имеющий самостоятельную ценность, пусть даже высокую. Цвет в драматургической, тематической, символической функции — мне не нужен.

«Беседа о цвете»
А. Тарковский и Л. Козлов
1970 год